Выпаданец: Пока не коснулся земли

Глава 1. Балкон

Зима в Мурино опять не удалась.

Снег вроде есть — лежит серыми кучами под домом, сжёванный колёсами и помятый собачьими лапами, — но по воздуху тянет сыростью, а не морозом. Бетонная коробка двора дышит выхлопами и чадом из ближайшего шаверматория. Деревья стоят голыми антеннами. С двадцать восьмого этажа всё это похоже не на зиму, а на плохо отрендеренный фон из дешёвой игры.

Илья водит тряпкой по стеклу, оттирая жёлтое пятно неизвестного происхождения. Пятно держится. Он — тоже.

С внутренней стороны балкон почти идеален: аккуратно сложенные коробки с надписями маркером, пылесос, отмытый до заводского цвета, два цветочных горшка без цветов — земля пересохла, но сверху нет ни соринки. Створки пластиковых окон вычищены до скрипа. Одна только полоска на внешнем стекле, тянущаяся ровно по линии горизонта Мурино, раздражающе портит картинку.

— Ну и откуда ты взялось, сволочь, — бормочет он, прижимая губы к шарфу.

Ответа, понятно, нет. Только стекло холодит запястье.

Телефон на подоконнике вздрагивает, загораясь экраном. Илья краем глаза видит знакомое имя — «Яна» — и на секунду замирает. Потом дотягивается до смартфона кончиками пальцев, оставляя мокрый след.

«Завтра в 12 у нотариуса, не опоздай, пожалуйста. Я потом на работу».

Никаких смайликов, никаких «привет». Сухая метка в календаре, выглядывающая из серого неба.

Под последним сообщением — его неотправленная реплика: «Ок». Висящая черновиком уже третий час. Удалить? Отредактировать на что-то менее безликое? Спросить, как она? Зачем?

Экран гаснет. Почти сразу загорается снова — «Мама».

Звонок. Мелодия прорывается сквозь шум улицы и далёкое гудение лифтовой шахты. Илья смотрит на надпись «Мама» несколько длинных секунд. Большой палец зависает над зелёной трубкой, потом медленно съезжает в сторону и сбрасывает вызов.

На экране всплывает уведомление: «1 пропущенный от Мама».

— Потом, — негромко говорит он в пустоту. — Сначала здесь.

Здесь — это балкон. Это пятно. Это пластиковый подоконник, вымытый до белизны, и аккуратно разложенные по коробкам остатки прежней жизни: «КНИГИ», «ЗИМА», «ЯНИНЫ ВЕЩИ (ПОТОМ)».

Он возвращает телефон на подоконник экраном вниз, словно закрывая крышку ноутбука, и снова берёт тряпку.

Илье тридцать два. В последние месяцы он ловит себя на том, что представляется не «Илья, продакт в финтехе», а «Илья, который разводится». В резюме так не напишешь, но в голове именно эта строка вылезает первой.

Его работа всегда заключалась в наведении порядка в хаосе: разложить по спринтам, расписать дедлайны, продавить приоритеты. Выстроить аккуратный бэклог. Теперь, когда собственная жизнь превратилась в свалку из недосказанностей, подписанных бумаг и пропущенных звонков, рациональная часть мозга взвыла: срочно всё упорядочить. Разбить на задачи. «Переезд — done. Квартира — 90% done. Балкон — in progress. Развод — завтра».

Балкон был последним физическим кусочком территории, который всё ещё выглядел как «до». Здесь они с Яной курили зимой, завернувшись в один плед. Здесь летом стоял складной столик, и они пили вино, срывая голоса, чтобы перекричать гул двора и визжащих детей на площадке. Здесь валялись старые лампочки, оборванные гирлянды, какие-то провода. Хлам, от которого он вчера избавился с тем же озлобленным усердием, с каким запихивал общие фотографии в отдельную папку «Старое».

Теперь хлама нет. Осталась только полоска грязи на стекле, упрямо напоминающая о том, что идеального порядка не бывает.

Он на секунду отстраняется, оценивает результат. Внутри — идеально. Но если смотреть из комнаты, именно эта полоска окажется на уровне глаз. Будет бросаться в глаза каждый раз, когда он выйдет сюда, чтобы вдохнуть холод и убедить себя, что всё под контролем.

— Нет, — говорит он стеклу. — Ты отсюда уйдёшь.

Он идёт на кухню за ведром. Между делом открывает мессенджер на телефоне: над неотправленным «Ок» от Яны повисло новое, короткое «Ты получил?». Илья стирает своё «Ок», пальцы зависают над клавиатурой. Автодополнение предлагает «Да», «Окей», «Получил».

Он всё-таки печатает: «Да. Буду»

Точку не ставит. Отправляет так.

Возвращаясь к балкону, он чувствует, как внутри на секунду возникает странное облегчение — словно поставил галочку в списке. Задача переезжает из «To do» в «In progress». Завтра можно будет переместить в «Done».

Ведро наполняется тёплой водой из-под крана. Пена поднимается густой шапкой, пахнет дешёвым лимоном. Он бросает в ведро тряпку, смотрит, как она тонет.

Когда он снова выходит на балкон, коридор между створками и подоконником обдаёт холодом. Плитка под ногами блестит тонким льдом — последствия вчерашней попытки помыть окна изнутри, когда он щедро плеснул водой, а потом не вытер как следует. «Потом досушу», — сказал он себе вчера. Не досушил.

Соседний балкон справа живёт своей жизнью. Из-за стекла доносится что-то из девяностых, женский голос подпевает вполголоса. Лида. Полненькая, в вечном халате с цветочками, она всегда моет что-нибудь: пол, окна, кота, мужа. По крайней мере, так кажется Илье.

— Жизнь удалась, Лид, — шепчет он, вслушиваясь, как в такт музыке стучит о плитку её швабра. — Поёшь и трёшь.

Он ловит себя на раздражении. Её лёгкость, этот повседневный ритуал без трагедий, бесит. Как она может просто петь, когда мир везде и у всех сейчас трещит? Разводы, увольнения, тревожные новости. Как будто у неё нет ничего, кроме пола.

Илья ставит ведро у порога балкона, на сухой прямоугольник линолеума. Места мало: справа — стена, слева — пластиковые рамы, впереди — металлическое ограждение по пояс, а за ним — стеклянный фасад дома, на котором висит его балкон, как прозрачный ящик аквариума.

До внутренней стороны стекла он достаёт легко, а вот упрямое пятно расползлось по внешней, там, куда руками не добраться, практически не вылезая наружу.

Он морщится. В теории можно оставить, чёрт с ним. Но тогда всё, что он делал последние два часа, превращается в бессмысленное занудство. Чистая комната, вымытая кухня, протёртая пыль — и одна полоска, смеющаяся над ним каждый раз, когда он выходит глотнуть воздуха.