Вырванные из мира

Глава 6 У Мёртвого озера

Вернувшись в город и захватив припасы, которые только могли перенести с собой, они переместились к берегу Мёртвого озера и разбили лагерь в тени одной из голых ступенчатых скал. Быт у них был весьма скромный. Обходились без слуг – непривычно, но можно найти и плюсы. Готовили в котелке на походном тагане, какие используют кочевники. Ночевали в палатках – в них были мягкие одеяла из верблюжьей шерсти, душистые травяные подстилки, низенькие лакированные столики и подушки вместо стульев.

Озеро встретило их вспышками молний – обычно беззвучных и сухих и лишь изредка сопровождавшихся настоящей грозой с громовыми раскатами и ливнем. Всполохи могли следовать друг за другом беспрерывно, образуя в засвеченном небе сплошную огненную завесу. Ночью бившие по озеру молнии заметны были с расстояния в две и даже три сотни километров.

- Это знак. Предзнаменование, - убежденно заявлял Эйкин.

- Невиданное зрелище, - благоговейно, едва ли не хором, лепетали элмаденцы и белярцы.

Флинн готов был согласиться – даже исторгаемый Башней в вечно клубившиеся тучи столб в Анидаб-Дорему не производил столь грандиозного впечатления.

Жители степи считали озеро проклятым. Вполне обоснованно, если вспомнить выбросы смертоносного газа, один из которых описывал в своих дневниках отец. Тогда озеро погубило сотни людей, поселившихся у его берегов. И все же память человеческая коротка и весьма избирательна, а потому окрестности и сейчас не пустовали, поскольку здешние земли были очень плодородны. Ну а мертвые – что же, мертвые ничего не расскажут. Они унесли свою запоздало обретенную мудрость с собой и не могут предостеречь тех, кто неосторожно последовал за ними.

«И отец больше ничего не расскажет, и магистр Алоф», - думал Флинн.

Они заранее решили дежурить по очереди, наблюдая за поведением озера, а не сидеть безвылазно в лагере и ожидать непонятного чуда.

Те, кто был свободен от дежурства, путешествовали по ближним и дальним окрестностям в поисках ответов на вопросы прошлого, разгадок, а заодно и новых тайн. Единственно, они старались держаться подальше от тех мест, где могли столкнуться с Воспринимающими. Флинн делал отметки на картах и все подробно записывал – даже названия животных и растений. Неожиданно для самого себя он увлекся ведением дневника. Ему нравилась такая жизнь – перемещаться с места на место, видя каждый раз новое и впитывая в себя впечатления. О том, что будет после, задумываться совершенно не хотелось, да и времени не хватало – столько всего довелось им увидеть за это путешествие!

Территория, которую они обследовали, была громадна и разнообразна.

Вокруг озера росли, постепенно редея, рощи самых разных деревьев, среди которых выделялись могучие кедры. К югу рощицы сменялись травянистыми равнинами с островами мелколистных кустарников, одиноко стоявшими акациями или пузатыми бутылочными деревьями, которые накапливали влагу в утолщениях стволов. Низменные мелководные озера покрывал розовый ковер голенастых фламинго. Повсюду встречались венценосные журавли, аисты и хохлатые цапли. Равнины изобиловали грызунами, антилопами и шакалами.

Несколько раз они видели львов. Сощурившиеся прозрачные глаза Хадиуля разгорались охотничьим азартом, ноздри хищно подрагивали. Но, еще в самом начале оценив настроение большинства своих спутников, Хадиуль отказался от зародившейся в его голове идеи поохотиться, с улыбкой бросив:

- Ладно! Как-нибудь в другой раз!

Ближе к границам Ясык-Балюля равнины превращались в нагорье. Флинн с друзьями не раз наталкивались здесь на заброшенные дороги, каменоломни, развалины, с трудом различимые среди нагромождения скальных обломков, и целые рукотворные пещерные города – очень старые, но созданные после Катастрофы. В пещерах уже тысячу лет никто не жил, но в некоторых сохранились почти неповрежденные росписи.

Степь постепенно переходила в пустыню. Цветущие розовые кусты тамариска, колючие деревца с толстыми листьями и редкая трава не могли прикрыть наготу земли. В самых неожиданных местах вырастали черные кряжи или просто одинокие столбы – остатки давно разрушившихся пород. Тут любили селиться летающие ящеры и стайки некрупных, смешно семенивших рапторов. И повсюду были змеи. Щелканье щебня под ногами сменялось хрустом песка - каменистые участки пустыни чередовались с песчаными. Изредка попадались и болотистые илистые низменности, отмеченные метелками камыша и тростниковыми зарослями. За ними прятались русла рек, а в воде, создавая оглушительный гомон, плескалось множество птиц.

Один раз, стоя на гребне вздыбленной песчаной волны, они заметили торчавшие из заносов останки древних конструкций, отполированных до блеска ветрами и песчинками. Увлекшись осмотром, они едва не пропустили начало бури, когда пустыня скрылась за пеленой взметенного в воздух песка и небо превратилось в желто-коричневую муть, неотличимую от поверхности. Они переместились, убравшись с пути, которым двигалась буря, и наблюдали за ней издали.

Зной, раскаленный песок, забивавшийся в ботинки, жгучие, дрожащие струи воздуха, поднимавшиеся над поверхностью. Солнце, пропекавшее насквозь. Тучи назойливо жужжавших мух над головами. Всё, как напророчил Хадиуль. А Браенна сочиняла про пустыню стихи, пытаясь придумать менее банальные определения, чем бескрайняя, торжественная и безмолвная.

Богатые водоносные горизонты давали жизнь озерам с хрустально чистой водой и обширным оазисам, всегда населенным. Здесь росли дыни, тыквы, инжир и финиковые пальмы, паслись верблюды и овцы. Оседлые поселения с глинобитными хижинами укрывались за глинобитными же стенами. Те племена, которые обитали вдали от больших оазисов, ценили любую воду, даже грязные солоноватые лужи, и считали расточительным использовать ее для стирки одежды и мытья. Они боялись, что Быстрые звезды, которым они поклонялись, накажут их за осквернение воды.

Далеко на западе равнинную пустыню ограничивал длинный хребет, перекрывавший доступ к океану. Вдоль него тянулись высокие растрескавшиеся от сухости плоскогорья, лишенные жизни. Здесь встречались целые соляные горы, пронизанные гротами. Долины между ними утыканы были огромными солевыми кристаллами – острыми, как лезвия. Днем, нагревшись особенно сильно, они издавали необычные звуки, которые элмаденцы и белярцы считали отчего-то зловещими.