Вырваться любой ценой

Глава 1

Мое имя – Алиса, и это первое, что он отнял у меня. Не переделал, нет, просто превратил в насмешку. «Алиса в стране чудес», - говорит он, когда я мечтаю вслух. «Алиса, нахер, пошла на кухню», - когда я пытаюсь говорить о том, что меня душит. Я давно уже не Алиса, я просто «эй» - тень, отбрасываемая его присутствием.

Я просыпаюсь от того, что он смотрит. Не от звука, не от света - от тяжести его взгляда, который ложится на мои закрытые веки, как гиря. Он стоит в дверях спальни, уже одетый, с телефоном в руке, и я знаю: «сейчас он проверит, с кем я спала». Не в смысле секса - в смысле, не писала ли кому в три часа ночи, не открывала ли запретные приложения. Пять лет, целых пять лет я просыпаюсь с этим чувством - будто меня уже осудили, еще до того, как я совершила преступление.

- Ты вчера долго не спала, - не спрашивает, констатирует. Голос ровный, без интонации, он всегда так говорит, когда готовит аргумент для ссоры.
- Не могла уснуть, - мой голос звучит виновато. Я всегда говорю виновато, даже когда не в чем себя винить.

Он хмыкает, и этот звук режет по оголенному нерву. Я чувствую, как он сканирует комнату взглядом: ночник на тумбочке, расческу, стакан воды, раскрытую на середине книгу. Все на своих местах и все вызывает подозрение.

- Вставай, я закажу такси к двенадцати, поедем к моим.

К его родителям - субботний ритуал, где я играю роль благодарной невестки, которая вот-вот станет официальной, но никак не становится. Пять лет я хожу в дом его матери с пирогами, которые он заставляет меня печь, и терплю ее снисходительные взгляды: «Какая хорошая девочка, ждет моего сыночка, пока он наиграется». Если бы она знала, во что он играет на самом деле.

Я сажусь на кровати, и он сразу подходит, берет меня за подбородок, поворачивает лицо к свету, осматривает. Ищет следы? Или просто напоминает, что я принадлежу ему.

- Глаза опухшие, не высыпаешься. Опять себя накручиваешь?
- Нет, - говорю я, хотя, знаю, что да.

Всю ночь я смотрела в потолок и представляла, как ухожу. Просто беру сумку и ухожу. Но куда? Эта квартира - единственное место, где я могу быть уверена, что он не будет названивать каждые пять минут, проверяя, где я и с кем - иронично.

Он отпускает мой подбородок, я чувствую облегчение, точнее смесь облегчения и унижения, как после удара, которого не было, но замах запомнился.

- Оденься нормально, - бросает он, выходя. - Не это свое тряпье.

В переводе с его языка означает: «Не надевай то красное платье, которое купила сама, потому что в нем видно ноги выше колена. Не надевай то, в чем чувствуешь себя красивой и уверенной. Надень что-нибудь бесформенное, серое, чтобы его мать не подумала, что ее сын живет с шлюхой».

Я иду в ванную и смотрю на себя в зеркало. Мне двадцать семь, но взгляд, как у старухи, которая уже все поняла про эту жизнь, и она ей наскучила. Под глазами круги, губы сжаты в линию, плечи сведены вперед – защитная поза. Когда я стала такой? Я помню себя другой, помню, как громко смеялась, носила короткие юбки и ярко красила губы. Он тогда сказал: «Ты такая смелая, меня это заводит». А теперь говорит: «Ты что, хочешь, чтобы на тебя все пялились»?

Да, хочу! Хочу, чтобы на меня смотрели, хочу быть видимой! Я не хочу быть просто его собственностью, мне нужно быть женщиной, на которую хотя бы оглядываются. Но я молчу, я всегда молчу и держу все в себе.

Он звонит по видеосвязи ровно через двадцать минут, когда я стою под душем. Я сбрасываю, но он перезванивает. Я выключаю воду, заворачиваюсь полотенцем, беру трубку. Его лицо на экране - как всегда, безупречное, гладко выбритое, с легкой усмешкой.

- Почему не берешь…?
- Я в душе.
- Покажи.

Я замираю - это проверка. Он хочет убедиться, что я одна. Он всегда хочет знать, что я одна. Я поворачиваю камеру на ванную комнату, на запотевшее зеркало, на пустой поддон душа.

- Я же сказал, что в душе, - повторяю я, и в голосе проскальзывает что-то похожее на раздражение - это ошибка.

- Ты чего злая? - спрашивает он, его тон меняется, становится холодным, опасным. - Я просто волнуюсь, ты вчера была странная.

«Вчера» - это когда он пришел в три ночи, пахнущий чужими духами, и я сделала вид, что сплю. Я научилась этому искусству - притворяться спящей, глухой, слепой. Притворяться, что не вижу на его воротнике помаду другого цвета. Притворяться, что не замечаю сообщения, которая вспыхивает на его телефоне, когда он идет в душ.

Я знаю про них, не про нее, а про нескольких «них». Он не скрывает, потому что я не спрашиваю, а я не спрашиваю, потому что боюсь услышать ответ. Не боюсь, что он скажет «да». Я боюсь, что он скажет: «И что ты сделаешь? Уйдёшь? Куда?»

Куда я пойду? У меня нет денег, нет работы, которая бы меня кормила - я подрабатываю удаленно на его друга, и это тоже его милость. У меня нет больше друзей, которых он не отвадил. Нет семьи, которая бы приняла меня обратно без позора «не смогла удержать мужчину». Моя мать скажет: «Сама виновата, надо было лучше готовить, больше заботиться». Она так и говорила, когда я жаловалась в первый год, поэтому я больше не жалуюсь. Все на его стороне, потому что видят лишь маску, которую он натягивает перед ними, но я-то знаю, что под ней.

- Я не злая, - говорю мягко, и это звучит так, будто я глажу его по яйцам. - Просто хочу успеть собраться.
- Не надевай эти свои драные джинсы. Я купил тебе платье, оно в шкафу, надень его.

Я знаю это платье: серое, мешковатое, с высоким воротом, похожее на униформу. Он купил его, потому что ему сказала мать: «Приведи ее в приличный вид, а то соседи подумают бог знает что». Соседи! Ее соседи важнее меня.

- Хорошо, - отвечаю я покорно.

Он смотрит на меня еще несколько секунду, будто ждет, что я возражу. Я не возражаю, он отключается.

Я стою в ванной, смотрю на капли воды, стекающие по моим ногам, и думаю: «Когда это случилось? Когда я перестала быть человеком и стала функцией? Функцией «девушка», которая варит супы, гладит рубашки, молча трахается по пятницам, потому что в остальные дни он, видимо, занят и благодарно улыбается, когда ей дарят серое платье».