Высокий берег

27. Якорь

«Упакованный чемодан уже вынесен в мраморный дворик» вспомнила Женя эпиграф к стихотворению Хименеса Отрочество. Потом понеслись строки:

— Мама, знаешь, я забыл о чем-то.

Ты не скажешь, что забыть я мог?

— Все белье уложено, сынок.

Мама! (Как переменилось утро...)

Голос твой живой сорвется с уст,

но его я не смогу услышать!

Час прошел, а мир — настолько пуст!

Женя стояла на пороге с одной сумкой в руке даже не с чемоданом, будто уезжала не навсегда.

- Ну, все? – спросила мама, ее лицо покрылось красными пятнами от слез, но она улыбалась. Жене показалось, будто она стала еще меньше, еще ниже. Папа стоял чуть позади мамы и старался смотреть на сборы без особого интереса.

- Будем надеется, все сложится хорошо. - Сказал папа.

- А как же по-другому.

Родители не поехали провожать в аэропорт, простились возле двери. Обнимались, целовались и говорили, говорили, говорили, чтобы запомнить голос, чтобы вспоминать его в минуты тоски.

И вот она в Москве. В яркой и нарядной Москве, еще с новогодними декорациями, да такими, каких Красноярску не видать еще лет сто. Возле ГУМа - новогодняя сказка, до самой Никольской улицы все украшено гирляндами, и улицы горят как одна большая гигантская елка.

В Москве чувствовался простор, здесь на каждом шагу была чья-то прожитая жизнь. Она ходила без шапки, в одном пальто, которое осенью так не хотелось убирать в шкаф. Здесь дышалось легче, она будто стряхнула с себя пыль. Здесь шёл снег, потом все таяло и деревья покрывались ледяной коркой, они подсвечивались светом от фонарей и выглядели будто гирлянды. Она гуляла по городу, заходила в кафе греться, а потом снова бродила по улицам. Вот в этом маленьком доме жил Толстой, а здесь останавливался переночевать Пушкин, стоит только протянуть руку, и ты можешь прикоснуться к истории.

К концу января, Женя устроилась на работу в PR агентство. Несколько недель собеседований, десятки тестовых заданий, странных незнакомых вопросов из разряда: кем вы видите себя через пять лет или как должно быть устроено ваше идеальное рабочее место, и Женя получила работу копирайтера.

Она жила в Сережиной квартире на Осеннем бульваре. Вставала каждое утро в семь утра и спортивным шагов шла к метро. Тряслась в вагоне до Площади революции, смотря по сторонам на людей, которые выглядели совсем по-другому, потом шла через Красную площадь и Тверскую в офис. Сидела также по девять часов. Но здесь работа не казалось каторгой, рабством, куда ты должен идти, чтобы ни случилось, где ты чувствуешь себя загнанным, бессильным. И она воспринимала себя по-другому. Люди, с которыми она знакомилась, в сущности ничего о ней не знали, не знали ее истории. И это ее подкупало, она могла становиться кем угодно. Женя влюбилась в Москву. Ей больше не хотелось играть. Она встречалась с коллегами после работы в баре на Тверской, ходила на выставки в Третьяковку. И каждую субботу приезжал Сережа.

Он прилетал утренним рейсом и будил ее поцелуями и кофе. Они валялись в постели до обеда, потом шли в кино, гуляли, встречали закаты.

Он всегда увлеченно рассказывал про бар:

- Вчера установили новую систему для заказов, а на прошлой неделе в «Деталях» на Приме признали «Max», лучшем местом с живой музыкой; и теперь они взяли настоящего повара, теперь у них есть фирменное блюдо.

В воскресенье вечером она провожала его в аэропорт. И стоя рядом с ним возле контроля, держа его руку, чувствуя его дыхание, ей хотелось не ни отпускать его, ей хотелось самой улететь куда-то, сесть на рейс, на который опаздывает господин Смирнов, которого объявляли уже второй раз.

Жизнь в Москве неслась быстро и интересно, вот тебе выставка Дали, а вот иммерсивный спектакль, а хочешь вообще на выходные лети в Европу. Но Женины выходные всегда занимал Сережа.

- Мы в Питер стартуем в пятницу после работы, едешь с нами? – Света Артемова была младшим pr-менеджером. Она знала французский и каждый квартал летала в Женеву на выставки.

- Не могу.

- Твой хахаль приезжает?

Женя тяжело вздыхала, смотрела в окно и просыпалась на следующее утро в квартире в Крылатском, а Света Артемова встречала рассвет на крыше Исаакиевского.

Женя часто думала о том, чтобы стало бы с ними, если бы Макс продолжил устраивать игры, если бы не было той заварушки с Крячко. Были ли они вместе? И сама себе отвечала: «Конечно же, нет». Но почему? Разве не достойна она такого прекрасного мужчины? Оказалось, что нет. Она была слишком молода. Однажды вкусив жизнь, ей хотелось теперь жить на всю катушку.

В один из субботних вечеров, когда за окном лил дождь, она сидела на подоконнике в спальне, смотрела на серые Крылатские холмы и думала, что пора поговорить с ним об этом. Романтика, которую она предвкушала, на деле оказалась якорем, который тянул обратно в прошлую жизнь. Она покрутила левую руку, рассматривая шрам и спросила, как тогда Пичугин на вечеринке:

- Ты веришь в судьбу?

Сережа сидел в кровати, с ноутбуком на коленях:

- Наверное, - ответил он, не отрываясь от монитора.