Высота

Глава 1

 

Корявые ветви

1821 год. Франция

Появился я на свет в ту радостную пору, когда виноградная лоза, ожив после зимних холодов, преображается яркой зеленью молодых побегов и листьев. Она, несмотря на ежегодную обрезку, рвется к жизни с такой быстротой и рвением, что невольно вызывает восхищение. Стремиться к небу, цепляясь за любую доступную опору – вот то, чему стоит поучиться у этих тонких гибких прутьев, все старания которых сводятся к возможности удержать и насытить будущие тяжелые гроздья сочных сладковато-терпких ягод. Тот, кто берет от жизни многое, должен уметь отдавать еще больше. Виноград это умеет. А мы, существа разумные? Боюсь, далеко не все.

Три поколения семьи Болеви занимались виноделием в долине Роны, и я совместно с двумя старшими сыновьями должен был по всем законам жанра продолжить эту устоявшуюся традицию. Натан и Жюль – крепкие, коренастые парни-погодки, очень походя на главу семейства всем, даже цветом смоляных волос, служили ему надежной опорой и в уходе за виноградником, и в сборе урожая, и в его переработке, и в продаже. Благодаря их общим усилиям наш дом не знал лишений, но…

Вообще-то, существовало два «но». Первым была наша сестра Розали – самая старшая и, подозреваю, самая бедовая из всех отпрысков Болеви. В семнадцать лет она довольно резво выскочила замуж за одного безызвестного актера, бродячая труппа которого гастролировала в близлежащем городке. Поднятая подобным поступком буря была огромна: отец обещал пристрелить свежеиспеченного зятя из собственного покрытого ржавчиной карабина, мать беспрестанно голосила, жившие в ближайшем селении родичи кто с укором, а кто и с сочувствием качали головами, я же… А я ничегошеньки предосудительного не делал, поскольку только-только успел родиться и о всех вышеупомянутых событиях узнал гораздо позже от своих же говорливых родственников, любивших посидеть холодным зимнем вечером возле нашего камина, дегустируя по ходу красное молодое вино последнего урожая.

О чем это я? Ах, да. Розали… Ветреница бросила отчий дом, укатив с муженьком в неопределенном направлении во имя служения привередливой Мельпомене. Сколько длилась подобная кочевая жизнь, точно не знаю, но подозреваю − годиков этак пять. Потом на смену вечно ноющему Ромео пришел страстный Дон Жуан из конкурирующей организации, то бишь актер еще одного погорелого театра. Но и эта песня была недолгой: прошел сезон-другой, и под звон битой посуды да ревнивые угрозы супруга Розали собрала свои скудные пожитки и направилась не куда-нибудь, а в Париж. Несчастные родители смирились с ветреностью дочери лишь тогда, когда ее третьим по счету избранником оказался один многоуважаемый тенор из Парижской оперы.

Странное дело:  чем лучше налаживались дела у сестры, тем меньше писем она писала домой. Когда ласточки Розали стали сопровождать только тождественные даты, мне, ни разу ее не видевшему, уже стукнуло то ли восемь, то ли девять. В противовес братьям я тогда представлял собой сплошное недоразумение, являясь вторым «но» и корявой ветвью семейного древа, ведь мало того, что оказался нежданным поздним ребенком – матери на момент моего рождения почти исполнилось тридцать восемь, − так еще и умудрялся все время болеть, заставляя ее ночи напролет просиживать возле моей постели. Одним словом, не ребенок, а хиленький заморыш, проблем от которого было гораздо больше, чем проку.

Единственное, что мне хорошо давалось – это учеба в церковно-приходской школе. Потому судьбу мою предопределили заранее, еще до того, как я сам смог что-либо возразить: раз негоден к физической работе, должен компенсировать это своим служением на духовном поприще. Направить младшего сына в священники всегда было делом благочестивым, потому родители нисколечко не сомневались, отсылая меня в старинный и уважаемый иезуитский колледж священного города Вьен. Впрочем, я тоже не очень-то сопротивлялся подобному развитию сценария: похныкал немного – и дело с концом. В одиннадцать лет мало что понимаешь… да и мало что можешь предпринять, особенно когда дело касается таких незыблемых вещей, как родительская воля и вера в Господа.

Нужно сказать, что при церкви жилось вообще-то неплохо. Кормили детвору не скупясь – благо был свой огород и большой сад, учли на совесть, воспитывая и разум, и дух, да и о теле не забывали, заставляя работать по очереди на упомянутых земельных угодьях. Но главной моей радостью в те годы смиренного отрочества и полного пансиона была старая монастырская библиотека. Попасть в эту обитель знаний было для простого ученика непросто, но я так старательно и прилежно учился, что вскоре смог снискать милостивый взгляд главного настоятеля и получил позволение ограниченного доступа в заветные стены. Правда,  посещение библиотеки позволялось только в сопровождении хранителя, но это меня нисколечко не огорчало – почтенный муж был так стар, что поспеть за мной все равно не мог, как и не мог разглядеть своими подслеповатыми глазами, какой именно труд я тяну с забитых под завязку полок. А интересовала меня, нужно сказать, вовсе не религиозная литература.

К двенадцати годам я немного окреп, а к тринадцати почти перестал болеть. Мать, часто навещавшая меня, беспрестанно радовалась и не переставала возносить молитвы Деве Марии за столь чудесное исцеление своего хилого дитяти. Правда, в то время пока она изливала родительскую тревогу через очередную проповедь, мои мысли бежали своим абсолютно земным руслом, то и дело сворачивая в сторону воспоминаний об очередном прочитанном накануне дорожном очерке очередного забытого своими соотечественниками путешественника-миссионера. Неизвестно каким чудом подобные труды попали в хранилище священных знаний господней обители – судьбы их авторов на чужбине почти всегда были печальны. Но эти старые записи, часто вековой давности, стали моей отрадой, а далекие странствия −  главной тайной мечтой. Я буквально бредил тем загадочным и недосягаемым миром, который был укрыт от пытливых взглядов мальчишек за высокими стенами обыденности и строгости иезуитского воспитания. И хотя каждое лето мне доводилось возвращаться домой, минуя многие мили, это не усмиряло мою безудержную страсть к  путешествиям. Иногда, глядя за линию горизонта или на развалины средневекового замка на вершине горы Саломона, мне просто хотелось бежать. Бежать вперед и без оглядки. Пока будут держать ноги и позволит дыхание, но… Были родители, возлагавшие на меня надежды, были учителя – ученые монахи, были друзья и любимые книги. Как от такого убежишь, а главное – куда?



Алекс Варна

Отредактировано: 26.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться