Высшая ставка

Часть 1 Глава 1.

Я очнулся на улице. Резкий, пронизывающий холод, обжигающий даже кости, как ледяное пламя, заставил меня прийти в себя. Я лежал на чем-то мягком, словно меня аккуратно завернули и вынесли. Медленно, с трудом, заставил тело повиноваться, поднялся. Вокруг не было ничего, что бы напоминало приют – ни знакомых стен, ни деревьев во дворе. Просто какая-то улица. Темная, пустынная, с редкими фонарями, бросающими тусклые пятна света на мокрый асфальт. Я медленно поднялся с подстилки, на которой лежал, и заметил под собой смятую записку. Поднял её, развернул дрожащими пальцами.

Почерк был узнаваем – небрежный, угловатый, с характерными завитушками. Слова были прямыми, как удар.

«Единственное полезное, что ты можешь сделать для Джека – исчезнуть из этого приюта. Немедленно и навсегда. Если ты посмеешь вернуться сюда, я тебя лично четвёртую, медленно и с удовольствием, и я не шучу. Скажи, своему приятелю, когда его увидишь, что с него пачка самых дорогих сигарет. За моральный ущерб.»

Подпись была краткой, но не оставляющей сомнений в личности отправителя. Буба. Это он. Это он написал эту записку, это он вышвырнул меня из приюта, спас от... от чего? От того, что должно было случиться? От Рентгена? От чего-то ещё? С одной стороны, он помог мне. Вырвал из опасности, о которой я, возможно, и не подозревал. С другой стороны... Беттина. Моя маленькая Бетт. Я обещал ей. Обещал не оставлять её. Никогда.

Пусть что хочет делает со мной, пусть четвертует, рубит на куски – но я не должен оставлять её там, в этом проклятом месте, одну, особенно после того, что обещал ей. Моя совесть, моё слово – они были важнее любой угрозы, даже от такого человека, как Буба.

Я уверенно шагнул в сторону, готовый вернуться, но тут же понял, что совершенно не знаю куда идти. Это была одна из безликих, промышленных улиц, коих в Берлине были десятки, если не сотни. Одинаковые здания, одинаковые фонари, ни единого узнаваемого ориентира. Я не знал, в какой стороне приют, в какой стороне центр города, где можно было бы найти знакомые места, знакомых людей.

Меня трясло от холода так, что зубы стучали не переставая, выбивая дробь на гранитной мостовой. Если я пробуду на улице ещё хоть час, то обязательно что-нибудь отморожу себе – пальцы на руках или ногах, уши. Холод проникал под тонкую одежду, пробирался под кожу, добирался до самых костей.

Оставалось только одно – найти себе хоть какое-то теплое место, где можно переждать эту чертову ночь. Собрать заначки, разбросанные по городу – те небольшие суммы денег, что я прятал на "черный день". Поесть. Одеть что-то кроме этой тряпки, что была на мне. И уж только потом, придя в себя, думать, как доставать Бетт из этого приютского ада. Она там одна. А я здесь.

Я поднял накидку с земли – оказалось, меня завернули в старое, пропахшее дымом одеяло или плащ – и запахнувшись поплотнее, направился прямо по улице. Куда-нибудь да выйду. На какой-нибудь перекресток, на какую-нибудь площадь, где можно будет сориентироваться.

Мысли роились в голове, сменяя друг друга, смешиваясь в болезненный клубок. Они были самыми разными, но в основном – о Джеке и Бетт. Я скучал по обоим. С Джеком... с Джеком было сложно. Он ушел. Его решение. Он поставил меня перед фактом, исчезнув без объяснений. Я скучал по нему, по его сумасшедшим идеям, по его теплу, по его... странностям, которые теперь, после всего, казались совсем не странностями. Но я понимал, что с этим ничего не поделать. Уход был его выбором, его путем. Но с Бетт... с Бетт было намного сложнее. Она ждала меня. Ждала у двери, ждала в приюте. И теперь, вероятно, думала, что я просто сбежал, оставил её, предал.

Я сжал руки в кулаки, ногти впились в ладони. Дернул плечом, отмахиваясь от ужасного, липкого чувства вины, которое подползало ко мне, как змея, грозя задушить. Не время на сопли, Билл. Не время на слабость. Ты должен быть собранным. Сдержанным. Только так ты сможешь помочь ей.

Я брел по улице, стараясь не обращать внимания на редких прохожих. А они смотрели. Смотрели на меня своими жалостливыми, любопытными взглядами, которые я ненавидел всем сердцем. Смотрели, как на бездомного котёнка, которого вроде бы и жалко, но домой не принесешь. Так и хотелось остановиться, развернуться и крикнуть им в лицо: «Какого хера вы смотрите на меня?! Вы видели, что там?! Вы знаете, через что я прошел?!». Но слова застряли в горле. Я просто шел дальше, укутавшись в пропахшую дымом накидку, чувствуя себя чужим в этом обычном, мирном мире, неся в себе кошмар, которого никто из этих людей, к счастью, не видел.
Улица тянулась вперед, прямая, безликая, теряющаяся в тусклом свете редких газовых фонарей. Их желтоватые, дрожащие языки пламени отбрасывали длинные, косые тени от столбов и редких деревьев, создавая зыбкую, неуютную мозаику на мокром, местами покрытом тонкой коркой льда асфальте и грубой булыжной мостовой.

По обе стороны высились мрачные, однообразные здания – глухие стены складов, фасады небольших фабрик или мастерских. Кирпич, темный и влажный от ночного мороза, казался почти черным. Окна, если они и были, располагались высоко и были темными, слепыми, не пропускающими ни единого лучика света. В некоторых стенах угадывались очертания массивных, железных ворот, плотно закрытых, за которыми скрывалась неведомая, спящая жизнь промышленных районов.

Воздух был плотным, пронизанным острым, кристальным холодом. Небо над головой, если его вообще можно было разглядеть сквозь городскую дымку, казалось чернильно-черным. В нём мерцали, едва пробиваясь сквозь завесу влажного воздуха и индустриального смога, лишь самые яркие звезды, холодные и далекие. Запахи, висящие в воздухе, были резкими – кислый привкус сырости и мороза смешивался с тонким, едким ароматом угля, что тлел в печах далеких домов или фабрик. Иногда накатывала волна запаха машинного масла или чего-то химического, острого и незнакомого.

Звуки большого города доносились издалека, приглушенные расстоянием и плотностью зимнего воздуха. Низкий, непрерывный гул, шелест колес, отдаленный стук молотов – всё это сливалось в единый, монотонный фон. На переднем плане были только звуки самой улицы: редкий скрип колес запоздалой повозки или редкое фырканье двигателя автомобиля, цоканье подкованных копыт по мостовой, иногда – тихий плеск воды, капающей с водосточных труб, обмерзающей на лету. Каждый звук казался подчеркнуто одиноким в этой пустынной тишине окраины.

Улица, казалось, лишена была жизни, была лишь функцией, дорогой, связывающей точки, а не местом, где обитают люди. Ни одного кафе с теплым светом в окнах, ни одной лавки, ни одного признака уюта или гостеприимства. Просто дорога, стены, фонари, холод и тишина, нарушаемая лишь случайными отголосками далекого, незнакомого города, к центру которого я брел, надеясь найти хоть одну знакомую дорогу в этом лабиринте из камня, льда и тьмы.

Я брел дальше по этой безликой артерии города, каждый шаг отдавался глухим ударом в окаменевших от холода ногах. Мороз не ослабевал, впиваясь в меня ледяными иглами. Казалось, эта улица будет длиться вечно, петляя в лабиринте одинаковых стен и слепых окон, не выводя никуда, кроме самого себя. Надежда найти хоть один знакомый ориентир таяла так же быстро, как мое тепло.

Но затем, когда монотонность зданий уже начала давить на разум, а впереди маячила лишь очередная гряда мрачных фасадов, я заметил изменение. Улица, до сих пор упрямо прямая, сделала едва заметный изгиб. И на этом изгибе, где свет фонарей падал чуть иначе, я увидел... нечто другое. Здания стали ниже, с более выраженными крышами и даже, кажется, с окнами на нижних этажах, откуда пробивалось мягкое, теплое свечение. Количество газовых фонарей увеличилось, и их желтоватый свет ложился на мостовую не отдельными пятнами, а более сплошной полосой. И тогда, чуть дальше по этой изменившейся улице, я увидел то, что заставило сердце сжаться от неожиданного облегчения.

На углу, там, где улица, казалось, вливалась в более широкую площадь или проспект, виднелось очертание знакомого здания. Не его само, а его вывеску – тускло освещенную надпись над дверью, которая, однако, была для меня маяком в этом море равнодушия. Я напряг зрение, пробиваясь сквозь морозную дымку и усталость. Да. Это было оно. Ориентир, что указывал путь к центру, к знакомым местам, к жизни, что текла иначе, чем в промышленных закоулках.

Мгновенно решение оформилось, ясная цель в этом хаосе ощущений. Бар "У Фрица". Не самое респектабельное место, но знакомое. Место, где можно было найти тепло. Тепло человеческого присутствия, пусть и грубоватого. Место, где за пару монет можно было согреть руки о кружку чего-то горячего, отвести взгляд от ужасов последних часов и собрать мысли, прежде чем думать, что делать дальше. Мысль о теплой, прокуренной атмосфере, о запахе пива и готовящейся еды, о гуле голосов – всё это было таким резким контрастом с холодной тишиной и смрадом приюта, что казалось почти недостижимым раем.

Я увереннее шагнул к этому ориентиру. Каждый шаг теперь был продвижением к цели. Улица менялась. Появились небольшие лавки с темными витринами, жилые дома с задернутыми шторами, из-за которых иногда пробивались слабые отблески домашнего света. Звуки города стали громче – различимый шум конных экипажей, фырканье двигателей, приглушенные голоса, стук каблуков по мостовой. Запахи тоже изменились – к запаху угля и мороза добавился аромат свежего хлеба из какой-то ранней пекарни, запах конского навоза и, еле уловимый, более сладкий, тягучий запах из какой-то кондитерской.

Наконец, я вышел на более широкую улицу, почти проспект. Движения здесь было больше, даже в этот поздний час. Фонари горели чаще, отбрасывая более яркий свет. Впереди, на углу, где и должно было быть, показался бар "У Фрица". Его окна, завешенные изнутри, светились мутным, янтарным светом. Через них пробивались приглушенные звуки – негромкий говор, позвякивание стекла. А из-под плотно закрытой двери, кажется, просачивались слабые, но безошибочно узнаваемые запахи старого пива, табачного дыма и жареного мяса. Это был запах убежища. Место, где можно было на время забыть. Или хотя бы согреться перед следующим шагом. Я направился прямо к этому маяку, чувствуя, как небольшая искорка надежды, слабая, как огонек свечи на ветру, зарождается где-то глубоко внутри.

Из плотно закрытой двери пивной, несмотря на зимнюю стужу, просочился громкий, хриплый женский смех, тут же заглушенный мужскими голосами. Шум нарастал – брань, удары.

— Дерутся, как петухи! – раздался чей-то громкий, возбужденный выкрик из глубины зала, и тут же, словно выплюнутый из нутра бара, в деревянную дверь вылетел рабочий мужичок. Он был довольно хлипкий на вид, его движения – неловкие, ссутуленные, – выдавали полное опьянение. Он тяжело шлепнулся на мокрый асфальт, тут же пытаясь подняться, тряся головой. А следом за ним, выпирая из дверного проема, появился его противник – крупный, коренастый бычара, чье лицо было налито кровью, а маленькие глазки горели яростью.

— Так это с тобой! Это с тобой моя жена изменяла?! – прорычал он, его голос был низким и хриплым, как скрежет камней. – Ты был мне другом! Другом, Кларенс! Значит и дочь этой шлюхи не от меня!

— Марлон, это какая-то ошибка! Марлон, пожалуйста! – испуганно закричала женщина. Она появилась совершенно незаметно в этом балагане – небольшая, закутанная фигура, стоявшая чуть в стороне от дерущихся, отчаянно пытаясь докричаться до разъяренного мужа.

Тот, кого звали Марлоном, не слышал её. Ослепленный яростью и, очевидно, пивом, он набросился на валявшегося у его ног Кларенса. Его огромные, сильные руки обхватили шею хлипкого мужичка, сжимая с такой яростью, что тот почти сразу посинел и начал хрипеть, задыхаясь. Кларенс слабо молотил по рукам обидчика, его глаза закатились. Видимо, Фриц, владелец бара, был его ангелом-хранителем в этой нетрезвой разборке, потому что он вышел из бара, неся в руках ведро. Не раздумывая, он облил обоих дерущихся ледяной водой из ведра. Мужики взвизгнули от неожиданности и холода. Фриц – невысокий, но крепкий мужик с седыми усами – тут же быстро выхватил вилы у своего сына, который, видимо, принес их, чтобы помочь отцу. Направив острые зубья на пошатывающихся от холода и удивления мужчин, он грозно рявкнул:

— А ну прекратили балаган! Виолета, забирай своего мужа, и чтобы я вас здесь больше никогда не видел! Проваливайте!

Марлон, ошеломленный вмешательством Фрица и ледяным душем, убрал руки от горла Кларенса и тяжело поднялся на ноги, фыркая, как мокрый бык. Виолета тут же бросилась к нему, хватая за рукав. И я, воспользовавшись замешательством, пока внимание всех было приковано к драке и Фрицу, нырнул в открытую дверь бара.

Внутри царила привычная, прокуренная атмосфера. Густой сизый дым висел в воздухе, смешиваясь с запахами пива, пота и жареного мяса,. Гул голосов стоял негромкий, привычный. Я быстро проскользнул мимо групп мужиков, что сидели за столами, обходя лужи разлитого пива на полу, и занял место в самом углу, у кирпичного камина, где в очаге лениво тлели поленья, источая слабое, но желанное тепло. Устроился так, чтобы за крупными спинами сидящих за ближайшим столом мужиков меня не было видно с большей части зала.

Всё тело горело после мороза, словно от огня, и я дрожал, не переставая, как вымокший суслик, только что вылезший из ледяной воды. Пальцы на руках совсем окоченели, потеряли чувствительность, и теперь сами тянулись к теплу камина, пытаясь отогреться. Я прижался спиной к теплой кирпичной кладке, закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим простым, спасительным ощущением.

— Замёрз? – раздался голос сбоку, спокойный, негромкий, лишенный обычной барной грубости.

Я открыл глаза. Рядом, чуть в стороне, стоял высокий молодой мужчина. В руке он держал большую кружку с темным пивом, от которого поднимался легкий пар. Он был немного смуглым, совершенно не похожим на большинство немцев, которых я знал – его кожа была оливкового оттенка. Волосы – рыжевато-каштановые, чуть вьющиеся. Но что действительно бросилось в глаза – это его глаза. Настолько насыщенные, настолько яркие зелёные глаза, цвета листвы после дождя, что я никогда ранее таких не видел. В них не было ни жалости, ни осуждения – только спокойное наблюдение.

— Есть немного, – буркнул я, не желая вдаваться в подробности.

— Чего в одной накидке в такой мороз? Бездомный? – спросил он, его голос звучал мягко, без напора.

Я напрягся. Последнее, чего мне сейчас хотелось – это допросы. Я огрызнулся, резче, чем следовало бы:

— А ты ко всем с расспросами лезешь? Или просто скучно?

Мне абсолютно не хотелось ни с кем общаться. Мне нужно было спрятаться, стать невидимым. Не хотелось привлекать внимание Фрица, у которого, как я знал, был острый глаз и не меньший интерес к чужим делам. Я подполз ближе к камину, к живому теплу тлеющих поленьев, и сгорбился, стараясь съежиться, стать как можно меньше. Надеюсь, в этой накидке, грязной и пропахшей дымом, я буду похож на один из безликих мешков, которые Фриц обычно хранит в углу. Просто часть интерьера. Нечто, не заслуживающее внимания.

Но незнакомец, видимо, не понял или проигнорировал мою грубость. Внезапно на мои плечи опустилась его кожаная куртка – теплая, плотная, пахнущая кожей, табаком и чем-то неуловимо приятным. Затем он присел рядом со мной на корточки, его зеленые глаза оказались примерно на одном уровне с моими, и протянул мне тарелку – не металлическую, а старую, глиняную, с парой толстых, румяных колбасок и ломтем серого, пахнущего тмином хлеба. От еды исходил слабый, аппетитный пар.

— Волчонок, – хмыкнул он, и в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее легкая усмешка, словно он видел такое не в первый раз. – Колкий, как обычный беспризорник. Ешь. Если надо ещё – куплю. Я тут у Фрица, как у себя дома.

Я бросил на него быстрый, настороженный взгляд, но голод и холод брали свое. В этот момент он повернулся к стойке, где за старым деревянным прилавком стоял сам Фриц – тот самый, что только что грозил вилами. Незнакомец приветственно махнул ему рукой, его лицо озарила легкая, открытая улыбка.

— Эй, старина Фриц, – обратился он к хозяину питейной, и в его голосе прозвучала такая дружеская непринужденность, такая уверенность, что казалось, он знает Фрица сто лет. – Налей-ка чайку моему другу. Да погорячее.

— Будет сделано, Анаконда! – весело, без тени прежней грубости, отозвался некогда грозный для меня старик. Его лицо расплылось в улыбке, когда он кивнул незнакомцу и принялся греметь посудой.

Анаконда? Странное прозвище. Словно прочитав мой невысказанный вопрос, он снова повернулся ко мне, его зеленые глаза чуть прищурились.

— Анаконда? – не удержался я, произнося это прозвище вслух. – Какое у тебя странное имя.

— Меня зовут Джеймс, – сказал он, жуя колбаску. – Для друзей – Джим. А для всех остальных здесь – Анаконда. Анаконда – это змеюка. Огромная такая тварь, зеленая, обитающая на берегах Амазонки, что в Бразилии. Оттуда я родом.

— Билл, – представился я, откусывая кусок хлеба. Еда казалась самой вкусной вещью на свете. – Ого, как далеко тебя занесло. Из самой Бразилии... А ты видел эту змеюку? Настоящую?

— Бывало, – кивнул он, глядя куда-то сквозь меня, словно вспоминая. – Один раз. Мне тогда лет десять, может, двенадцать было. Я сидел почти на вершине огромного дерева, на берегу реки, ловил рыбу. И тут увидел, как она – нет, не ползет, а словно вытекает из воды, с речки, на берег. Она была... такой толстой. Размером... – он задумался, подбирая сравнение, – размером с трёхэтажное здание. Чудовищная тварь.

Я присвистнул от удивления, переваривая и еду, и его слова. Трехэтажное здание? Это же... немыслимо.

— Ну уж нет, – решительно заявил я. – Чтобы я в вашу эту южную Америку... И близко. Вообще ни ногой. От греха подальше.

Анаконда лишь тихо засмеялся в ответ, его зеленые глаза светились добротой и легкой усталостью. Его смех был теплым, как огонь в камине, и совершенно не вязался с прозвищем хищной змеи. В его присутствии, в тепле куртки и от запаха еды, ужасы прошлой ночи отошли на второй план, став чуть менее давящими. На время.

— Никогда не знаешь, как жизнь повернётся, – тихо сказал Анаконда, делая глоток из своей кружки. Его зеленые глаза смотрели в огонь, отражая пляшущие языки пламени. – Мог ли я знать, что однажды окажусь в этом городе, где зимой такой собачий холод? Мог ли я знать, что меня спасёт... – он запнулся, словно подбирая слово, – спасет немец, и я буду здесь свою жопу морозить? – Он усмехнулся, и его взгляд снова остановился на мне. – А ты? Как тут оказался, в таком-то шмотье, в такой мороз?

— Из приюта сбежал, – ответил я, жуя колбаску. Это было простое объяснение, правдивое, но скрывающее за собой бездну ужаса и боли. – А до этого... ну, был беспризорником. Всю жизнь почти на улицах.

— С мёдом? – неожиданно спросил Анаконда, перебив меня, и его взгляд переместился куда-то за мою спину.

— Обижаешь, Джеймс, – раздался голос Фрица сбоку. Он подходил к нашему углу, держа в руках большой глиняный чайник и кружку. – Конечно, с самым лучшим – цветочным. С моей пасеки, что за городом.

Анаконда благодарно кивнул и забрал чай с подноса Фрица, а затем протянул кружку мне. От горячего напитка исходил тонкий, сладкий аромат, смешанный с запахом трав.

— Откуда ж здесь мёд... – удивлённо спросил я, глядя на чай. В приюте чай был безвкусным, без всяких добавок.

— У Фрица всё есть, – подмигнул Анаконда, возвращаясь к своей колбаске.

Я сделал глоток горячего, ароматного чая. Сладкий вкус меда и трав разлился по языку, а тепло – по всему телу, проникая в самые замерзшие уголки, отгоняя остатки холода. Какая-то неимоверная, невероятная удача подвернулась мне в этот проклятый день. После всего, что произошло, этот чай, это тепло, эта еда – это было маленькое чудо. Я чувствовал себя самым счастливым в этот миг, несмотря на боль и ужас, что таились в глубине души.

Вдруг, протискиваясь через ноги пьяных работяг, что сидели за столами, к нашему углу подошла собака. Она была черно-белая, крупная, с густой, лохматой шерстью и очень умными глазами. Красивая собака. Она обнюхала меня, осторожно, но основательно, и тыкнула мокрым носом мне в плечо, словно здороваясь. Затем, обойдя меня, легла около Анаконды, у его ног, и положила свою пушистую морду ему на колено, глядя на него с обожанием.

— Линдси, познакомься, это Билл, – сказал он, поглаживая собаку по голове. Собака вдруг привстала, поднесла нос к его уху и лизнула, словно что-то ему говоря. – Билл – беспризорник, – ответил ей Анаконда, и в его голосе прозвучало понимание, словно он действительно вел с ней разговор.

— Гав! – ответила Линдси, коротко и энергично, подтверждая, кажется, услышанное.

— Думаешь, он согласится? – спросил Джеймс, глядя теперь на меня, его зеленые глаза чуть мерцали в свете камина.

— Ты её понимаешь? – спросил я, не веря своим ушам. Он что, разговаривает с собакой?

— Конечно, – спокойно ответил он. – Линдси умная собака. И умеет выражать свои мысли чётче многих людей, поверь мне. Она сказала, что ты должен поехать с нами.

— Куда? – насторожился я. Поехать? С ними? Куда? Новая неопределенность, новая неизвестность. Но после всего, что я видел, что я пережил, эта неизвестность уже не пугала так сильно.

— В свой новый дом, — спокойно, почти буднично ответил Анаконда, его взгляд по-прежнему был мягким и чуть насмешливым.

— Нет-нет, – фыркнул я, тут же напрягшись. Слово "дом" после всего, что я пережил, вызывало неприятную дрожь. – Один раз я уже согласился бесплатно поехать в "хорошее место" и попал в приют. Ну его нафиг. Спасибо, но я как-нибудь сам.

— Гав! – решительно и, кажется, даже немного возмущенно ответила Линдси, поднимая морду.

— У нас не приют, – продолжил Анаконда, словно переводя её "слова". – Там другое. Это... место, где работаешь. Будешь работать – будешь получать денюжку. Свою собственную. И тратить её на свои хотелки. Жильё – бесплатное. Еда – бесплатная. Шеф от бога, иногда нас навещает его брат, очень хороший человек. А так же живёт несколько хороших людей.

Работать. Честно. Получать зарплату. Иметь свои деньги. Появится свой дом, куда я смогу забрать Бетт... Это звучало слишком хорошо, слишком соблазнительно, чтобы быть правдой. Мозг, привыкший к обману и выживанию, тут же включил режим подозрительности.

— Какое-то "но" есть в этом слишком соблазнительном предложении? – прищурился я, готовясь услышать о подводных камнях.

— Конечно, – легко согласился Анаконда. – Пару правил. Никаких наркотиков. И никакого воровства. Совсем. В остальном – свобода.

— А твой шеф одобрит? – спросил я, чувствуя, как надежда борется со скептицизмом. – Мне ведь всего двенадцать. Для работы...

— Гав! – ответила Линдси, вставая и энергично виляя хвостом.

— Вот она шеф, – усмехнулся Анаконда, наклоняясь и ласково трепля Линдси за ушком. – Да шучу я. – Он снова взглянул на меня. – Ешь. Попей чайку. А потом пойдём, познакомлю со своим шефом. Он тебя одобрит.

Он терпеливо ждал, пока я наемся и допью чай. Я ел медленно, смакуя каждый кусочек колбаски, каждый глоток сладкого, ароматного чая. Я боялся, что это мой первый и последний чай с мёдом в жизни, и хотел хоть немного растянуть это простое, почти забытое удовольствие. В голове крутились мысли – вдруг меня снова обманут? Вдруг это ловушка? Вдруг меня снова выгонят на мороз, когда поймут, что я не подхожу? Мало ли этих мошенников в Берлине, готовых воспользоваться беспризорником? Но тепло камина, сытость в животе и спокойствие Анаконды убеждали меня рискнуть.

Когда я допил чай, я поставил кружку на пол и нерешительно встал на ноги. Тело все еще слегка дрожало от пережитого и холода, но уже не так сильно. Анаконда поднялся следом, его движения были плавными и уверенными. Он положил мне руку на плечо – не крепко, а легко, дружески – и повел куда-то за барную стойку.

Мы прошли мимо Фрица, который улыбнулся нам и кивнул, и оказались у неприметной двери в стене. За ней оказался спуск. Мы медленно спустились вниз по узкой, крутой лестнице. В подвал. Воздух здесь был суше, чем в подвале приюта, пах землей и старым деревом, но не было запаха смерти. Мы прошли по прямому, тускло освещенному коридору. Свет исходил от редких ламп, бросая длинные, колеблющиеся тени. Коридор привел нас к самому концу, где была еще одна дверь. Анаконда открыл её и пропустил меня вперёд.

Я вошел в просторное помещение. Это было похоже на кабинет, но очень необычный. Стены были обшиты темным деревом, книжные шкафы, заставленные книгами, уходили высоко вверх. В центре стоял большой, массивный стол, заваленный бумагами и картами. У одной стены стоял старый кожаный диван, у другой – камин, в котором весело горел огонь, отбрасывая уютные блики. Воздух здесь был теплым, пахнул бумагой, старыми книгами и кофе. Это место сильно контрастировало с обшарпанной пивной наверху. Здесь царила атмосфера уюта и старой, неспешной мудрости.

За массивным, письменным столом, заваленным бумагами, картами и какими-то непонятными приборами, сидел мужчина. На вид едва ли старше Анаконды, но в его чертах читалось другое, более глубокое напряжение, иная усталость. Он был черноволосый, его волосы падали на высокий лоб, и у него были большие, очень выразительные тёмно-карие глаза, способные, казалось, видеть гораздо больше, чем показывала поверхность. Он был полностью поглощен своим занятием – считал наличные деньги, аккуратно откладывая пачки купюр, перевязанных бечевкой. Перед ним, рядом со стопками банкнот, стояла кружка, наполненная темным, дорогим пивом, от которого исходил тонкий, горьковатый аромат, но он не спешил прикасаться к ней.

— Ну что, как там? – спросил он, не поднимая головы от денег. Голос его был низким, спокойным, с легкой хрипотцой, но в нём чувствовалась скрытая сталь.

— Так и не появился, – ответил Анаконда, подходя ближе к столу, за которым сидел мужчина. – Всё так же... тихо.

В этот момент я услышал тихое цоканье когтей по деревянному полу. Линдси, которая шла за нами из пивной, грациозно обошла нас обоих, подошла к столу и, минуя Анаконду, устроилась рядом с сидящим мужчиной, положив морду ему на бедро и уставившись на него своими умными глазами. Значит, это и есть его "Шеф"?

— Помнишь, Ворон, – продолжил Анаконда, – ты говорил, чтобы если мы найдём каких-либо беспризорных детей, не совсем пропащих... приводили к тебе?

Ворон. Значит, это его прозвище. Вполне подходящее для мужчины с такими темными, проницательными глазами и атмосферой скрытой силы.

— Помню, – сказал Ворон, наконец, поднимая взгляд от своих расчетов. Он посмотрел сначала на Анаконду, затем его взгляд переместился на меня. В его больших глазах не было ни удивления, ни осуждения, только цепкое, изучающее внимание. – А ты кто? – Он жестом пригласил меня подойти ближе. – Подойди-ка сюда.

Я подошел, чувствуя себя под его взглядом одновременно маленьким и необычно собранным. Ворон поставил стул напротив себя, по другую сторону стола, и я сел, чувствуя себя невероятно неловко в этой богатой обстановке.

— Меня зовут Билл, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно, без дрожи. – Анаконда сказал, что у вас есть работа для меня. Но... – я набрал воздуха в легкие, решая сразу расставить все точки над "и", – только в пределах разумного. Иначе мне это даром не надо.

Ворон слегка наклонил голову, его глаза изучали меня. Он медленно сложил пальцы рук в замок на столе, не отрывая от меня взгляда.

— Что именно ты считаешь разумным? – спросил он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки, только искреннее любопытство.

— Я не буду служить на богатенькую семью и выполнять всякие... грязные дела. Всякие извращенные просьбы. – Я говорил быстрее, словно спешил выложить все свои условия. – Дайте мне нормальную работу. Честную. И я буду выполнять её на все сто. Буду работать на совесть.

Ворон улыбнулся. Не губами – его губы оставались такими же ровными, чуть сжатыми. Он улыбнулся взглядом, уголками глаз, в которых мелькнул огонек одобрения или, возможно, интереса.

— И что же ты умеешь, Билл, который не будет служить на богатеньких? – спросил он, его голос стал чуть мягче.

— Я... я карманник, – признался я, не желая скрывать свое прошлое. – С детства на улице, пришлось научиться. Но я работал и в разных местах. В порту например. Тяжелая работа.

— Значит, работы не боишься... – Ворон кивнул, словно подтверждая себе что-то. – А сам откуда? Не из Берлина?

— Да отсюда, – я запнулся. Объяснять свою жизнь было сложно. Но почему-то этому человеку, с его спокойным голосом и добрыми глазами, мне хотелось рассказать. – Ну, то есть, я жил в приюте... до недавнего времени. На меня повесили убийство, которого я не совершал, и сунули туда. И вот я... сбежал оттуда.

Я замолчал, тяжело дыша. Ворон ждал, не перебивая. Линдси у его ног тихо заскулила и ткнулась ему в колено.

— Но у меня... – я снова набрал воздуха, готовясь сказать самое главное. – У меня в приюте есть близкая подруга. Её зовут Беттина. И я должен вернуться за ней.

Я не знал, почему говорил всё это незнакомцу, который только что считал пачки денег, возможно, добытых не самым законным путем. Почему я так легко раскрываю ему свою жизнь, свои слабости, свою единственную цель? Но почему-то, глядя в его темные глаза, я чувствовал, что ему можно доверять. Может быть, потому что в глубине этих глаз, несмотря на атмосферу кабинета и груды денег, я видел... нечто хорошее. Что-то, что напоминало мне... Джека. Или, может быть, потому что у него были просто добрые глаза.

— Ты хочешь забрать из приюта свою подругу, не так ли? — спросил он, его голос был низким, ровным, словно он просто констатировал факт, который и так был ему очевиден.

Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. Мысль о Бетт, о том, что она там, одна, снова сдавила грудь.

— В таком случае, тебе действительно нужно сначала обзавестись стабильным тёплым местом. И едой, – продолжил Ворон, его тон оставался спокойным и рассудительным, как будто он обсуждал простую коммерческую сделку. – Чтобы прокормить свою барышню, когда заберёшь её. И наверняка, ей будет бежать сложнее, чем тебе. Тем более, если... там сейчас неспокойно. – Он сделал едва заметную паузу, и я почувствовал, что он знает или догадывается о чем-то. – Ты умеешь писать?

— Умею, – ответил я, и сердце моё вдруг заколотилось быстрее, с новой, безумной надеждой. Неужели? Неужели он сможет передать письмо? Неужели у него есть люди, которые смогут проникнуть туда?

Ворон кивнул. Не говоря больше ни слова, он потянулся к столу, достал лист бумаги – плотной, дорогой – и карандаш. Положил их рядом со мной.

— Пиши всё, что хочешь ей написать, – сказал он, его темные глаза смотрели прямо в мои. – Анаконда найдёт твою подругу. Даст ей письмо лично в руки. – Он повернулся к Анаконде, который всё это время стоял рядом, слушая, не перебивая. – Дашь ему описание её внешности, и будь спокоен. Он найдет.

Я широко, счастливо улыбнулся. Это было как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Бетт. Она будет знать. Она будет знать, что я не предал её, не оставил, что я помню наше обещание и сделаю всё, чтобы забрать её из этого ада.

Я взял карандаш, пальцы всё еще дрожали, но уже не от холода, а от волнения. Бумага казалась непривычно гладкой под рукой. Я написал несколько строк, криво и косноязычно, как умел, стараясь вложить в эти нескладные слова всю свою любовь, всю свою решимость. Написал, что я жив, что я вернусь за ней, что она должна ждать меня. Сложил листок вчетверо, чувствуя, как он стал почти драгоценным артефактом, и протянул Анаконде.

— Её зовут Беттина, – начал я, стараясь говорить четко, давая описание. Я тщательно описал приют, где её найти, её приметы, её примерное местоположение.

Анаконда слушал внимательно, кивая, его зеленые глаза были серьезными.

Ворон, всё это время наблюдавший за нами, теперь обратился к Анаконде:

— Молодец, что нашёл его, Джеймс. Хороший мальчишка. Вези Билла на базу. Клавдия знает, что делать. Дай ему одежду, накорми нормально. А потом дуй сюда. Есть дела.

На стол перед Вороном упали ключи – связка тяжелых, стальных ключей. Анаконда забрал их со стола, прицепил к поясу и жестом пригласил меня идти.

Я встал. Кабинет, его тепло и уют, казались сейчас ещё более спасительными. Анаконда повёл меня обратно, по тусклому коридору, вверх по лестнице, мимо спящей у двери Линдси. Мы прошли через пивную, где толпа пьяных работяг всё ещё гудела, игнорируя их шум, их взгляды, их запахи. Мы вышли на улицу, где холод всё ещё царил, но теперь у меня была куртка, еда в животе и надежда в сердце. Надежда, которую подарил мне этот человек с глазами цвета листвы и странным прозвищем Ворон. И перспектива работы. Работы, которая поможет мне вернуть Беттину.