Выставка Сердец

7 часть

    Дома по-домашнему пахло подгоревшими оладьями.
    Маме – сорок, но выглядит она на десять лет моложе. Загорелая, в меру полная, с пышным бюстом и ухоженной кожей. Гладкая прическа с заколотыми сзади волосами и громогласная манера речи делает ее похожей на казачку из Тихого Дона. Она и в одежде придерживается такого же стиля. Овальное декольте, тесноватый лиф и широкая юбка. Только не длинная до пят, а короткая до середины бедра.
    Услышав о яхте, она перво-наперво обнюхала меня на предмет алкоголя и курева и, убедившись, что я чиста, как стеклышко от детской бутылочки для грудного вскармливания, завела разговор о другом.
– С такими, как Данилевский, надо действовать четко и быстро.
– О чем ты говоришь? – не поняла я полета ее мысли.
– О ребенке, о сексе. О взрослой жизни, – ответила мама. – Последнее время я только и слышу Данилевский то, Данилевский это. Пора, как говорится, подумать о толстых обстоятельствах. Ну, давай я тебя спрошу. Думаешь, он женится на такой, как ты, без ребенка? Нет, и не надейся. Слишком неравный брак. Да и зачем молодому холостяку семья? А так забеременеешь, и появится повод.
    Неужели она говорит всерьез?
– Мам, у меня с Данилевским нет никаких отношений…
– О, боже. Вот я тебе и рассказываю, как их побыстрее завести, – перебила мама. – Рассчитай календарь и в эти дни постарайся почаще попадаться ему на глаза. Он выпьет и перестанет контролировать процесс. А когда дойдет до дела, скажи, что принимаешь противозачаточные таблетки и ему не надо предохраняться. И не криви свои губки, пожалуйста. Или он что – настолько тебе противен, что и смотреть невмоготу? Ну, ведь нет же…. Ты куда это отправилась?
– В свою комнату, – ответила я, останавливаясь на пороге кухни.
– В свою комнату пойдешь, когда дослушаешь, – сурово сказала мама. – Думаешь, мне приятно, что так устроена жизнь? Думаешь, я сама не мечтала в юности, чтобы было по-другому? И что из этого вышло? Посмотри на меня. Связалась по любви с нищебродом. Попользовался и бросил. А я такая гордая ни копейки не взяла. Да и что было взять? Ни кола у него, ни двора. Как приехал на заработки, так и уехал. А подруги тем временем нашли себе богатеньких лысоидов, забеременели и в ус не дуют. Одна по залету замужем. Другую любовник содержит вместе с ребенком – квартиру купил, учебу оплачивает. Вот тебе и мораль...
– Я поняла. Это все?
– Нет, не все.
    Мама подошла. Как в детстве схватила за плечи и развернула к себе. А поскольку была значительно выше ростом, ей пришлось немного согнуться, чтобы заглянуть мне в глаза.
– Пойми ты уже, наконец. Это не я плохая. А времена такие, что приходится подстраиваться под большинство. Ну, сними ты уже розовые очки. Все вокруг ведут себя как волки на охоте. Выискивают добычу покрупнее. А тем, кто сидит в ожидании, достается ни рыба, ни мясо, а сама знаешь, что… Я же о тебе забочусь, чтобы не наделала ошибок, которые исправить будет уже нельзя. Понимаешь нельзя! Данилевский в тебя влюбился, поверь моему чутью. Так и бери его за жабры, пока не уплыл в другие сети.
    Мама экспрессивно сжала кулаки перед моим лицом, изображая как крепко надо ухватить Данилевского. И я поневоле улыбнулась, представив, какую часть тела она имеет в виду.
– Ну, вот, – всплеснула мама руками. – Теперь смеется. Ну, что ты будешь делать. Маленькая, глупая. И когда поумнеет… Ладно, все. Я уже иссякла. Пойдем, попробуешь маминых оладьев. Объедение. Пальчики оближешь…
– Перед сном я не ем.
– А кто тебя просит наедаться? – снова взялась за мое воспитание мама. – Вот уеду и сиди себе на своих диетах.
    Спорить с ней абсолютно пустое занятие. Я привыкла не спорить, но в последнее время соглашаться с ней становилось все труднее и труднее.
    Засыпая, я прокрутила в голове события прошедшего дня в замедленном темпе. В отношении ко мне Данилевского с самого начала прослеживалась какая-то странность, объяснить которую простым «влюбился» было невозможно. Разве так влюбляются? Я представила, как он вел бы себя, влюбившись. Ну, во-первых, остался бы со мной после танца и проводил бы домой. Во-вторых, никогда бы не назвал меня секретаршей. Это было очень обидно. А в-третьих, сейчас бы названивал и давно бы уже нашел вконтакте.
    Нет, он не влюблен. На мгновение я расстроилась, но не так чтобы слишком, потому что очень устала и заснула, не успев углубиться в черные мысли.
    Утром я тихонько собралась, чтобы не потревожить маму, никогда не поднимавшуюся раньше десяти часов, и в любимом черном сарафанчике поехала на работу, совершенно не представляя, что меня ждет.
***
    В офисе было тихо, когда я вошла. На столе лежала охапка кроваво-красных гвоздик и запечатанная коробка конфет с прикрепленной карточкой, где золотыми буквами было написано: «Самой красивой девушке».
    Данилевский?!
    Почему я так подумала? Наверное, из-за вчерашнего разговора с мамой.
    Но это был Роман. Новый сотрудник компании. Я и забыла о нем. Вот совершенно забыла.
    А он не забыл.
– Вчера ты была какой-то грустной. Хотел поднять тебе настроение, – сказал он, объясняя свой поступок. – Терпеть не могу, когда красивые девушки грустят.
– Спасибо, – ответила я, испытывая сразу несколько чувств одновременно.
    Роман был очень, очень симпатичным и даже в футболке навыпуск и потертых джинсах невероятно располагал к себе. К тому же не видел во мне врага, не пытался что-то доказать, не строил из себя персону. С такими людьми не надо подтягивать спину и следить за речью, и можно вести себя точно так же как наедине с собой.
    Я сгребла цветки в охапку и провела по коробке с конфетами пальцем.
– Мои любимые.
    Это была неправда. Я хотела сказать ему что-нибудь приятное, как сказала бы отцу или брату, если бы они у меня были.
– Значит, угадал? – как-то буднично произнес Роман. – Вчера-то вы как? Хорошо повеселились? Викентий Петрович звонил, что его не будет до обеда. Напился, надо думать. Я уж боялся, что и ты не придешь.
  Он отчего-то нервничал, и я подумала – может, ревнует к директору? Подумала, даже сама не знаю почему.
– Ты считаешь, директор должен быть трезвенником?
– Нет. Абсолютно. С чего ты решила? – занервничал он еще больше.
– Не знаю. Показалось, – ответила я рассеяно и кивнула на трехлитровую пузатую банку, задвинутую между стеллажом с бумагами и стеной. – Эльза отстаивает воду для цветов. Давай, используем ее для гвоздик? А завтра я принесу из дома настоящую вазу.
    Роман кивнул и полез за банкой. Неловкое движение, и вода из нее выплеснулась на пол.
– Черт… не заметил, что полная до краев. Где у вас тряпка?
– Не надо, я вытру, – сказала я с улыбкой и, поставив гвоздики в банку, отправилась в туалет за шваброй.
    Заодно оглядела себя в зеркало.
    Ни разу с начала лета не ходила на пляж, но некоторые пряди успели выгореть и вились вьюнами. Как у мамы в молодости. И глаза совершенно мамины – серо-зеленые в коричневую крапинку. Все-таки, как ни крути, она оказала на меня большое влияние, и, видимо, поэтому внешне у нас было много общего. Манера смотреть исподлобья, когда внимательно слушаешь. Или подпирать кулаком подбородок. Даже улыбки похожи.
    Но отношение к жизни разное. У нее сплошной негатив и стремление жить не хуже других, а у меня настроение как поплавок – всегда на позитиве и абсолютно не волнуют чужие успехи и чужая жизнь.
    Я пристроила за ухо локон, упавший на лоб, и, опираясь на швабру, как на посох, потопала в офис. Открыла дверь и на мгновение застыла.
    Возле моего стола стоял Данилевский. Собственной персоной…
    Он был почти в такой же футболке, как и Роман. Только более стильной – с капюшоном и шнуровкой на груди. И в черных тренировочных штанах с белой надписью на колене.
– … Жанна отошла по делу. Сейчас вернется, – услышала я обрывок разговора обо мне.
    По делу. Точно. И вернулась со шваброй.
    Когда я вошла, Данилевский как по заказу повернул в мою сторону голову и буквально пригвоздил к порогу удивленным взглядом.
– Добрый день, – произнес он не слишком уверенно, словно увидел не меня, а моего двойника – помощницу по хозяйству.
– Добрый день, – ответила я, отдирая от порога ноги, и поковыляла, как на ходулях, к луже, поблескивавшей возле стеллажей.
– Викентия Петровича нет на месте, – сообщила на ходу каким-то монотонным голосом. – Он будет после обеда.
– Я не к нему, – ответил Данилевский.
    В офисе на мгновение установилась пустынная тишина.
– А к кому? – опомнившись, спросила девушка со шваброй, потерявшая на мгновение связь с реальностью.
– К вам, – развеял ее сомнения Данилевский.
    В этом было что-то фантасмагорическое. Ко мне? По поводу чего? По поводу выставки?..
– Жанн, я тогда отойду на некоторое время, – выдернул меня из ступора Роман.
    При звуках его голоса способность логически мыслить вернулась.
    Несколькими широкими мазками по полу я вытерла лужу и заткнула швабру в угол на освободившееся от банки место. А банку, заполненную красными гвоздиками, поставила рядом с коробкой конфет с карточкой «Самой красивой девушке».
– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила я Данилевскому, прекрасно понимая, что он увидит надпись и прочтет.
– Спасибо.
    И сел.
    Оказавшись друг против друга в душном офисе, мы вели себя так, словно никогда не танцевали на яхте. И, тем не менее, разговор зашел о вчерашнем конкурсе.
– Прежде всего, я хотел бы извиниться, – сказал Данилевский.
 Интересно за что?
– Я не должен был фотографировать вас без разрешения. Это было неправильно. Приношу свои извинения.
    Он снова выкал и не сводил с меня внимательного взгляда, немного усталого, как у человека, долго спорившего с самим собой.
    Я кивнула в знак того, что извинение принято, и ждала продолжения.
– В прошлый раз на конкурсе были другие правила, – сказал Данилевский, виновато улыбнувшись. – Ма́стера выбирали голосованием, а потом он выбирал Маргариту. Какую захочет. И я подумал, что если выберут меня…
– … то и Маргарита уже не отвертится от необходимости танцевать, – продолжила я за него.
– Ну, да, что-то в этом роде – рассмеялся Данилевский. – А вместо этого получился небольшой сумбур… Из-за смены правил, я имею в виду. Вы сидели одна, и ракурс был подходящий. Очень удачное сочетание света и теней. Рыжеватые пряди, заколотые с боку, черное платье с бантами на плечах, задумчивый взгляд…
– … и жуткая розовая соломинка во рту.
    Секретарша по имени Жанна и ее непременный атрибут!
– Надо было действовать быстро, а вы никак не хотели с ней расстаться, – оправдываясь, сказал Данилевский. – Я понимаю, что вышло немного…
– Одну минутку, пожалуйста.
     У меня зазвонил телефон. Я приложила его к уху, как можно плотнее.
– Слушаю.
– У тебя там как? – ответили мне голосом Романа.
– Все в порядке, – сказала я, искоса взглянув на Данилевского.
– Подойди в вестибюль. Только быстрее ладно? У нас тут ЧП …
– Что? Какое ЧП? – вырвалось у меня.
– Сама увидишь. Все, не могу говорить, – скороговоркой произнес Роман, и связь прервалась.
    Напуганная до смерти даже не столько смыслом сказанного, а скорее тоном коллеги, я попросила Данилевского подождать и ринулась за дверь.
    Промчалась по коридору. Сбежала по ступенькам вниз.
    В вестибюле никакого ЧП не наблюдалось. Роман махнул мне рукой, иди, мол, быстрее за мной, и вышел из здания.
– Что? – спросила я односложно, нагоняя его на крыльце.
– Какая-то непонятная сумка, – ответил Роман.
    Возле места, где обычно курили офисники, действительно лежала небольшая сумка. И не сумка даже. Пакет из Пятерочки с завязанными ручками, набитый какими-то коробками.
– Может обычный мусор? – подумала я вслух.
– А что, если не обычный? – возразил Роман. –  Мало ли, кто оставил сумку. А потом окажется, что взрывное устройство? Кому у вас тут сказать, чтобы проверили?
– Охраннику, – предположила я, проникаясь важностью момента.
    Роман подошел к охраннику.
– Это не моя работа, – лениво ответил тот.
– А чья? Подскажите куда звонить. В полицию или МЧС?
– Да какое там МЧС, – скривился охранник. – Обычного дворника хватит. Если вас беспокоит, заплатите ему сотню и уберет.
– А вдруг это террористы? Надо же проверить, – возмутилась я и сказала Роману. – Вызывай пока полицию, а я попрощаюсь с Данилевским и прибегу назад.
– Окей, – ответил он и поднес к глазам телефон.
    Вернувшись в офис, я заметила заставку на моноблоке. Обычно после пяти минут отсутствия он переходит в спящий режим, а сейчас почему-то нет. Странное обстоятельство, особенно, если учесть, что Данилевского я застала стоящим возле стола. Может, случайно сдвинул мышку, когда поднимался со стула? Хотя как он до нее дотянулся…
– Простите за ожидание. Очень много дел, – произнесла я дежурную фразу.
– Не буду вас больше задерживать, – ответил он и положил на стол запечатанный конверт.
    В первый момент я подумала – деньги. Пришел откупиться? Кем он меня считает?
    И так разозлилась, что едва не высказала все, что думаю.
    Но Данилевский сам распечатал конверт и вынул из него поблескивающий золотым тиснением театральный билет. Сверху крупными витиеватыми буквами было начертано «Мастер и Маргарита».
– Спектакль сегодня вечером. Надеюсь, вам понравится, – сказал он, оставляя билет на столе. – Примите еще раз извинения. До свидания.
    И ушел…
    Почти сразу после его ухода вернулся Роман.
– В сумке, как ты и думала, оказался мусор, – произнес он, закрывая за собою дверь. – Девочки с пятого этажа устроили уборку. Так что успокойся. С террористами разобрались… Данилевский ушел?
– Ушел, – произнесла я, волнуясь из-за билета даже больше, чем из-за сумки.
– И что ему было надо?
– Дал мне вот это.
– Взятка театральными билетами? – отпустил замечание Роман.
– Почему сразу взятка? – испугалась я вывода, который он сделал.
– Выглядит именно так, – был ответ. – Надеюсь, ты не собираешься принять подношение?
– А что надо делать?
– Вернуть для начала. Хочешь, догоню Данилевского? Он, наверное, еще не уехал.
– Не надо. Я сама.
    В этот раз на ногах у меня были мягкие спортивные тапочки, вполне подходящие для бега, но догнать Данилевского не получилось.
    В вестибюле я столкнулась с Викентием Петровичем. Он только что приехал на работу, слегка заторможенный, то ли от полуденного зноя, то ли от вчерашнего безмерного возлияния, и с места в карьер заговорил о делах.
– С налоговой я, вроде бы, расквитался. Остались небольшие формальности. Думаю, к понедельнику разблокируют счет, и выплатим аванс. А у тебя как? Экспонентов обзвонила?
    Кажется, я кивнула.
– Отлично. Продолжай обзванивать, не сбавляя темпа. Время уже поджимает. Завтра на работу выходит Эльза. Подключим ее к обзвону.
– Хорошо, – ответила я машинально.
– А это что у тебя в руке?
     Пришлось показать билет. Викентий Петрович так торопился, что глянул на него лишь мельком.
– Театр – это прекрасно. Обязательно сходи, – посоветовал он, не зная сути, и снова заговорил о выставке. – У нас, к сожалению, появился конкурент – похожая выставка с похожим названием. И даже сроки проведения совпадают. Сайт у них очень крутой. И все так удобно. Поиск. Интерактивные ссылки. Надо бы и наш, по возможности, переоформить. Заставку сделать поинтереснее. И фон…
    Я слушала, признаться, в пол-уха и думала о своем. Может, мама захочет пойти в театр? Отдам ей билет. Она говорила, что уезжает через день. К тому же Булгаков – ее любимый автор.
    А сама не пойду. Посмотрю лучше какой-нибудь фильм. Или просто высплюсь.
***
– В театр не успеваю, – ответила мама по телефону. – Сижу у зубного. Только не вздумай выбросить билет. В театре полно состоятельных мужчин и надо быть во всеоружии. Оденься в красное. Или нет, лучше в белое…
    И свадебную шляпку на затылок. А чего тянуть?
– Кстати, я посмотрела. На этот спектакль билеты по пятерке, – не унималась мама. – Не хочешь идти, продай билет театралам. Они у тебя с руками оторвут. Только набавь хотя бы тысячу.
    А может, и правда? Подойти к началу спектакля и осчастливить того, кто спросит лишний билетик. Погода хорошая, почему бы не прогуляться? И ехать не далеко. Несколько остановок на автобусе.
    Так я и сделала. Барыжить у меня и в мыслях не было. Подъезжая к театру, я думала – отдам билет бесплатно, получу свое спасибо, от которого станет теплее на душе, и вернусь домой, счастливая и гордая, что поступила правильно.
    На ступенях возле входа меня, конечно, заметили.
– Лишнего билетика не найдется? – ринулся ко мне пожилой мужчина, с кожаной сумкой через плечо.
– Найдется, – кивнула я, радуясь, что все происходит так быстро и легко и расстегнула сумку, чтобы достать конверт.
– Сколько? – пробубнил мужчина себе поднос. – Коли дорого, я брать не буду.
    Я открыла рот, чтобы ответить, да так и застыла.
    Передо мной возник Данилевский. Он был в той же темной одежде, что и в первую нашу встречу на шляпной вечеринке, но выглядел как-то иначе. Наверное, из-за того, что теперь я узнала его намного лучше и видела совершенно иным.
– С чего вы решили, что билет продается? – сказал он мужчине.
– Ну, и шуточки у вас, – ответил тот, посмотрев на меня с укоризной, и бросился искать другого продавца.
– Не думал, что вы захотите продать билет, – сказал Данилевский.
– Вы не так поняли. Я не собиралась продавать.
 Данилевский недоверчиво качнул головой.
– Я видел.
    Теперь будет думать, что я к тому же барыга. Отлично!
– Забыл вас предупредить, что билет от спонсора, – сказал Данилевский. – На яхте вручить не успели, и я согласился передать. А вы, наверное, подумали, что от меня лично?
– Да, подумала, – ответила я честно.
    Вокруг нас на ступенях образовалась небольшая сутолока, неизбежно возникающая перед началом хорошего спектакля.
– Пойдемте в театр? – спросил Данилевский, загораживая меня от чьего-то локтя.
– Пойдемте, – ответила я, потихоньку осваиваясь с необходимостью посетить очередное мероприятие в его компании.
– Почему же вначале вы не хотели идти? – спросил он в вестибюле. – Не нравится произведение?
– Нравится.
– То есть из-за меня?
– Я не знала, что вы пойдете.
– А если бы знали? Не стали бы продавать билет?
 В его глазах сияли насмешливые огни. Он улыбался как человек, которому заранее известен ответ.
– Я хотела отдать, а не продать.
– Ну, хорошо, хорошо. Отдали бы или нет?
    Он заставлял меня краснеть, вынуждал ответить на вопрос, который я задавала сама себе. Вот он рядом, и я чувствую, что мне это приятно, и что при каждом его появлении захватывает дух, и как-то по-особенному начинает биться сердце. Стоп-стоп-стоп… Так и влюбиться недолго. А потом страдать, потому что я ему совершенно не пара. Ну, уж нет. Бейся сердечко, бейся. А я буду контролировать каждое слово, каждый поступок и каждый взгляд. Главное не запустить болезнь и во время ее вылечить. У меня уже были разочарования в прошлом. Не хочу больше, не хочу.
– Я ни разу не ходила в театр одна. По-моему, это скучно. А с компанией веселее, – ушла я от прямого ответа.
    Наверное, он ждал чего-то другого, но только шире улыбнулся.
    При входе в зал у нас еще раз проверили билеты и пропустили на первый ряд. Два места посередине оставались свободными, поджидали, когда мы явимся. Вдвоем или порознь…
–  С этим спектаклем у меня многое связано. Раньше в нем играл отец, – сказал Данилевский, когда мы сели. – Угадаете кого?
– Мастера?
– Нееет. Для этой роли он был слишком молод.
– Тогда кого-нибудь из свиты Воланда?
– Неприкаянного поэта Ивана Бездомного. Недолго. Всего один сезон.
    В его голосе чувствовалась теплота, а взгляд в полутьме искрился. Он словно забыл о том, что происходило между нами раньше, и разговаривал, как с добрым другом, как с девушкой, к которой испытывает, как минимум, симпатию.
    Я все еще держалась, стараясь не поддаваться на явные знаки внимания, но это становилось все сложнее. Все-таки он был очень красивым мужчиной, и надо было совсем окаменеть, чтобы не поддаться очевидному обаянию его громадных лучистых глаз.
«Нет, нет…» – твердила я себе, но где-то в глубине моего сердца все явственнее звучала совершенно иная песня.
    Свет окончательно погас, и в темноте его взгляды стали еще откровеннее. Я ловила их украдкой, словно вор.
    На сцену вышли Иван Бездомный и Берлиоз. Оба как раз такие, какими их видишь, читая книгу. Зрители очень живо реагировали на каждую шутку, но все, разумеется, ждали появления Воланда.
– Стань я актером, сыграл бы именно его, – шепнул мне Данилевский. – Всегда хотел понять его натуру. Кто он – герой или злодей. Не знаю, кто больше любил Маргариту, он или Мастер.
    Говоря это, он придвинулся так близко, что в какой-то момент коснулся губами моего уха, и меня ударило ответной волной, от которой на мгновение потемнело в глазах. До этого я испытала нечто подобное только один раз в жизни, когда влюбилась в парня из студенческой хоккейной команды и целовалась с ним в раздевалке…
     В зале зааплодировали, встречая Воланда. Невысокий, слегка сутулый он опирался на трость и поначалу не произвел особого впечатления, но когда заговорил глубоким низким голосом, наступила поистине мертвая тишина. Публика замерла и ловила каждое слово.
    А я сидела, раздвоившись. Одна половина смотрела спектакль. Другая – ловила дыхание Данилевского.
    К началу антракта я немного успокоилась. Когда на сцене в антураже психбольницы появился Мастер, я увидела, что внешне он совсем не Данилевский и характер абсолютно другой. Маргарита почему-то превратилась в крашеную блондинку и вела себя как Маргарита Готье из Дамы с камелиями.
    А чего я, собственно, ждала? Что актеры будут походить на нас?
    Как оказалось, Данилевский думал о том же. В антракте мы только и говорили о том, насколько похожи на героев спектакля и в чем отличие. Я бы, например, никогда не изменила мужу с первым встречным.
– А я никогда не сжег бы рукопись, – сказал Данилевский.
– Я не стала бы втирать себе в кожу неизвестный крем.
– Хм… Вряд ли я доверился бы незнакомому человеку особенно в психушке.
– Я не пошла бы на бал, чтобы исполнить желание Воланда.
– Однако пошла на шляпную вечеринку, чтобы исполнить желание директора, – сказал Данилевский. –  А приказал бы придти обнаженной, пришла бы?
     Наверное, я ждала чего-то в этом роде и поэтому сумела стоически промолчать.
     Второе действие спектакля было короче, чем первое, и пролетело незаметно. Я уже не раздваивалась и не ловила дыхание Данилевского. А он не наклонялся к моему уху и не касался его губами. Так и сидели, отдалившись друг от друга, а потом, когда все закончилось, вышли из театра, как два ледяных голема. Вернее, источником холода была я, а он – моим отражением.
– Я живу тут недалеко. Две остановки на автобусе, – ответила на предложение подвезти до дома.
– Может, пройдем их пешком? – нашел он нейтральный вариант.
– Только если не будем говорить о Викентии Петровиче, – предупредила я.
– Хорошо, сегодня больше не будем. Обещаю.
    Прозвучало как перемирие враждующих сторон. А еще так, будто бы он собирался встретиться снова.
– Завтра у тебя нет каких-нибудь особенных планов? – спросил он в доказательство моих подозрений.
– Только работа, – ответила я и добавила с невинным видом. – А что?
– Ничего особенного. Хотел пригласить тебя посидеть в ресторане.
– И что? Передумал? – ляпнула я какую-то глупость.
– Нет, но ты пока еще не дала согласия, – ответил он.
     Мы снова были на «ты», но, по сути, продолжали выкать. Словно ходили по жердочке через пропасть. Туда – сюда. Туда – сюда.
    Почему он решил пригласить меня именно в ресторан? Опять какой-то подвох?
– Я не знаю. Я… должна подумать.
– Подумай, раз должна, – улыбнулся Данилевский, потому что там, где другие хмурились, он всегда улыбался. – Надеюсь, много времени это не займет?
– Не займет.
– И как я узнаю положительный ответ? Ветер нашепчет? Луна напоет?
– Нет, я позвоню тебе, если поделишься номером телефона.
– Хм. Это такая хитрая менеджерская уловка, чтобы его заполучить?
    Он шутил, но как-то не очень приятно. Я уже хотела обидеться, но он опередил меня словами:
– Хорошо. Записывай.
    Я достала из сумочки айфон, и он продиктовал мне номер.
– Только не звони, чтобы отказать, – были его последние слова.
– Позвоню, если надумаю пойти, – ответила я.