Выжить, что бы помнили

Часть первая

Человек живя много веков, старается не выбиваться из потока толпы – так легче не вступать в борьбу с невиданной Силой. Но всегда существует в противовес Сила, которая выбирает из толпы самого неустанного к борьбе с потоком, такого себе диссидента. Такого, который будет неустанно искать в себе свойства, которое отличает его от толпы, то свойство непохожести, поддерживаемое другой невидимой Силой и дающее возможность сопротивляться.

Анук сидела на самой вершине, там, где кроны деревьев встречаются с небом. Если ее выкинуло в этот мир — значит, время пришло. Она медленно осмотрела себя. Физически это тело почти не отличалось от того, что осталось там, в холодном мареве власти бога Инци. Древние Боги проиграли ту войну много столетий назад; они не успели, поддались обману, отступили в тень.

Анук расправила крылья. Перья, иссиня-черные и плотные, хищно блеснули в первых лучах рассветного солнца. На ней была простая рубаха с широкими, летящими рукавами — чтобы не стеснять размах, и крепкие бурые брюки, готовые к яростному бою.

Вдалеке, окутанный утренней дымкой, просыпался город. Анук видела каждое бревно в частоколе, каждую зазубрину на массивных воротах с тяжелыми кольцами-ручками. Судя по суровой кладке и дереву, это был век тринадцатый: замок, ощетинившийся частоколом, и глубокий, сонный овраг у подножия. На дозорной башне было тихо, но Анук кожей чувствовала — приближаться рано.

Вдруг воздух вздрогнул. Словно по воде пошла рябь, над городом проступило марево. Тонкая, ослепительно белая паутина накрыла улицы и тут же растаяла — это был Зов. Свои просили о помощи. Паутина то пульсировала, расширяясь, то гасла, оставляя послевкусие тревоги. «Кого-то казнят», — кольнула мысль. Сколько их здесь осталось? Кто подал сигнал?

Вопросы роились в голове, но тело медлило. «А смогу ли я? Вспомнят ли мышцы, как держать небо?» — подумала Анук.

— Хватит! — приказала она себе и сорвалась вниз.

Воздух ударил в грудь, а затем превратился в ласковый поток. Снизу потянуло густым, дурманящим ароматом диких трав, а из оврага донесся приглушенный рокот ручья, обещавший покой.

«Легко... оказывается, это очень легко, оказывается мне нравиться летать», — выдохнула она.

Анук расслабила плечи, поймала невидимую волну и заскользила по ней. Теперь крылья не нужно было бить впустую — достаточно было просто доверять ветру и править своим телом в этом бескрайнем прозрачном океане.

​ «Подлетать слишком близко — безумие», — подумала Анук. Она мягко приземлилась, чувствуя под ногами податливую, живую землю, и направилась к замку. Ров здесь был пугающе глубоким — не просто канава, а настоящая пропасть, шрам на теле земли, вырытый для защиты.

​К воротам тянулись тяжелые телеги, груженные доверху сеном и мешками. От них пахло пылью, кислым потом лошадей и подсохшей травой. Возничие лениво спрыгивали в дорожную грязь, стучали в дубовые створки и, перебросившись парой фраз со стражей, пропадали внутри.

​Анук затаилась в высокой траве, кожей впитывая звуки. Она «настроила уши», ловя обрывки слов, летящие по ветру.

— Ага, понятно, — едва слышно прошептала она. — Просто здороваются и говорят про ярмарку.

​Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. «Страшно. Как же страшно... Но не вечно же мне греть траву».

​Она поднялась, стараясь придать походке уверенность, прошла по деревянному мосту. Крылья пришлось плотно прижать к спине, пряча их под свободной тканью рубахи — от этого между лопатками стало непривычно жарко и тесно. Анук подошла к калитке и только занесла руку, чтобы постучать, как дверь с противным скрипом распахнулась. Охранник даже не дал ей открыть рот.

​— Что, на казнь пришла поглазеть? — проорал он прямо ей в лицо, обдав запахом несвежего эля. — Ну заходи, заходи... По делом вам будет, ведьмам!

​Стражник был старым, почти дряхлым, но в его позе еще сквозила былая заносчивость. Грубая льняная рубаха и выцветшие порты совсем не вязались с богатым, тяжелым плащом, который явно стоил дороже всей жизни этого старика.

​Анук не проронила ни слова. Сглотнув комок в горле, шагнула в сумрак ворот, оставляя за спиной открытое небо.

​Город оказался тесным. Деревянные дома жались друг к другу, выстроившись вдоль улицы, словно солдаты в строю. Анук быстро сорвала с чьей-то веревки передник и обмотала его вокруг бедер в несколько слоев: стало ясно, что женщина в брюках здесь — как клеймо на коже.

​Солнце словно покинуло это место. Дома смотрели на мир пустыми окнами, уходившими в самый пол, — без занавесок, без признаков жизни. Лишь изредка мелькали двухэтажные срубы — трактиры или жилища тех, кто сумел договориться с новой верой.

​На площади гудела толпа. В самом центре возвышался эшафот — грубая, пахнущая свежей щепой и бедой конструкция. Анук едва не вскрикнула. Внезапно она почувствовала чужой взгляд: в окне второго этажа дернулась штора. Женское лицо на миг показалось в проеме и тут же исчезло — там, за стеклом, прятался чей-то страх.

​Анук продиралась сквозь людей. В воздухе стоял тяжелый, кислый дух равнодушия и затаенной злобы. За эшафотом чернело здание тюрьмы — мрачный сарай, поставленный так, чтобы каждый заключенный из своей камеры видел финал тех, кто посмел верить Древним Богам. Бог Инци знал свое дело: сначала он сеял страх, а когда люди уставали бояться, на его месте прорастало мертвое безразличие.