Выжить после апокалипсиса

Глава 2.

Глава 2

Перед дорогой нужно не только собирать вещи — нужно собирать себя. На рассвете Мира поняла, что именно этим и займётся сегодня: сверит в голове узлы, проверит в душе швы, разложит по полочкам страхи, как банки с заготовками. В окна кельи стучал не дождь — крупная влажная пыль. Небо снова было свинцовым, и тонкий свет от лампы делал стены чуть теплее, чем они того заслуживали.

Она поднялась до звона — не церковного, а хозяйского: где-то внизу щёлкнул затвор кладовой, в коридоре сработал таймер керосиновой ленты, на кухне просвистела вода в чайнике. Мира умылась холодом, заплела волосы плотнее, чем обычно, и натянула поверх грубой рубахи шаль, которую когда-то носила мать по праздникам: простая, но сытная на вид, будто из ткани, умеющей не промокать.

В библиотеку она вошла первой. Там всегда так: кто раньше пришёл — тот и выбирает стол ближе к лампе, тот и дышит пылью до того, как её взбаламутят чужие шаги. На верхней полке — «Агрономия для местностей с суховеями», на нижней — «Колодцы и коллекторы: устройство и уход», между ними — «Травник» с поправками местных сестёр. Она сняла все три и потащила на свой стол, как дрова.

Сестра-агроном подошла бесшумно, как ветер, который умеет обходить углы. Женщина была высокая, с ладонями, что умели держать землю, не мять. В короткой, деловой фразе было больше тепла, чем в чужих объятиях:
— Забирай выписки. То, что выделила жёлтым, — тебе в дорогу. Остальное — вернёшь, когда поставишь первый валок.

Жёлтым были отмечены самые важные вещи: «валки поперёк ската», «не жалей травы на мульчу», «бобы — дружба для почвы», «соль — враг всего живого в корне», «копай колодец не там, где красиво, а там, где стрелка в ладони тянет». Между строк сестра подписала от руки: «Ждать — действие. Не путай с бездействием».

— Я умею ждать, — сказала Мира, и сама удивилась: в голосе не было обиды этой юности, в нём была уверенная тишина.

Сестра кивнула, вытащила откуда-то с пояса узкую коробочку. Внутри лежали четыре семечка — тёмно-коричневых, гладких, как хорошо выструганные бусины.
— Фасоль старого сорта. Добывали по зерну, берегли хуже золота. Посадишь по две на лунку. Не жадничай и не молись на них как на чудо. Смотри в землю. Поняла?
— Поняла, — сказала Мира. И зрачки у неё стали шире: в руках лежала не фасоль, а возможность.

Утро в монастыре всегда расписывалось, как партитура. После библиотеки — короткая молитва, потом — кухня. Запахи здесь изменились со времён Крушения: вместо сливочного и хлебного — дым, кислые травы, печёная репа. Сёстры шептались ложками, а не словами. Повариха, которая считалась суровой, грянула на Миру:
— Ты что там опять переписывала? Переводчица из пыли?
— Из пыли растёт хлеб, — ответила Мира и улыбнулась так, что даже повариха щёлкнула языком без злости:
— Язык — острый нож. Смотри не порежь хлеб.

Она порезала — но не хлеб, а лук; глаза сами вылили своё положенное на кухне. Смех родился оттуда же: сестра Эгла, заново высокий и сухой колос, насыпала в ладонь соли, как будто делала вид, что читает молитву.
— В Администрации не спорь. Спор — роскошь.
— Я умею быть бедной, — отозвалась Мира.

Перед выходом ей дали маленький «набор Миры»: узкий свёрток бинтов, пузырёк с настоем полыни (от дурной воды), серебряную иглу (если понадобится зашить не ткань), кусочек мыла, сушёную лепёшку с маком. Сестра-писарь вручила тонкую бумагу с печатями — те самые формы: «межа, форма три, бирка на колодец».
— Не бойся их печатей, — сказала она, — в них нет ни Бога, ни диавола. Там — люди. А людям нужны слова. Ты умеешь.

Монастырские ворота были такими белыми, что на их фоне всё казалось грязнее. Мира вышла на свет неба, который тоже был белым, как полотно, обмазанное пеплом. На холме под ногами только что прошла телега — мокрая земля дышала глубокими следами. Внизу, по дороге к городу, уже шла очередь к цистерне: как всегда, порядок немного громче справедливости.

Путь в Администрацию она знала, но сегодня каждая деталь казалась ярче — как бывает в день решения. В арке висел новый плакат: «Семя — ресурс общего блага. Продажа без учёта — штраф и изъятие». Кто-то карандашом приписал внизу: «А голод — чьё благо?» Плакат уже пытались стереть, но грифель держался крепче бумаги.

У «приёмной» пахло мокрой тканью и старым чернилами. Люди сидели ровно: больно — но терпимо. У стены — доска объявлений. Большими буквами: «Городу нужны: мастера по фильтрам, учителя счёта, женщины с опытом лён/конопля, мужчины с опытом ковки. Ищущим выезд: оформляйте «узел дома»». Ниже — список имён. Эти имена Мира уже читала вчера, но сегодня они звучали как имена будущего: «Коваль Пётр — кузнец», «Вера и Вита — прялка/ткачество», «Марфа (вдова) — хлеб/дети (2)», «Степан — рыбак (без лодки)». Она коснулась пальцем бумаг — не для суеверия, для решения: «их позову».

Внутри её встретила та же женщина в сером, что и накануне. Фигура точная, волосы в пучке, руки — сухие и быстро-умные.
— Вы снова?
— Я — довожу.
— Документы?
— Межа, форма три, заявление на бирку, номер выездной заявки.
— Хорошо. По воде — отметка завтра, инженер занят. По межеванию — сегодня. По людям — выездной номер действует десять дней. Опоздаете — займут другие.
— Не опоздаю.

Слова были простые, но в них было это новое «я»: не дерзость, не просьба — ответственность. Женщина чуть замешкалась, потом придвинула к себе следующее заявление и негромко сказала — почти не ей, а пространству:
— Когда-то мы тут выдавали разрешения на охоту за рекламными щитами. Теперь — на воду и семена. Мир, кажется, выжил.
— Мир выживает, когда женщины перестают молчать, — ответила Мира и впервые позволила себе не держать уголки губ внизу.

Землеустроитель оказался не таким, как рисовала фантазия: не сухарь, не слепой винтик. Невысокий, с лёгкой сутулостью, но с глазами, которые знали линии лучше людей. На столе у него лежали карты — бумажные, с обновлёнными отметками, и сверху — прозрачные пластины с тонкими сетками. Он слушал, как слушают землю — без комментариев, не перебивая.
— Ваша межа по матери была проведена до Крушения, — сказал он, подвигая карту. — Мы уточняем по современным ключам. Ключ — здесь, — он коснулся скрещивающихся тонких линий, — выезд завтра в семь. Возьмите чулм — «ведьмину стрелку». Это палка с иглой и пузырьком. Если она тянет — копать.
— У меня нет «стрелки».
— На складе у насосной. Скажите, что от меня. Мы бережём такие вещи не меньше, чем вашу бумагу.