Выжженная тьмой

ГЛАВА 2. Тiszta

БОРИС УРУСОВ

Все утро после конференции за ним буквально тянулась живая, липкая тень — десятки репортеров с камерами, диктофонами, назойливыми голосами. В нос ударил едкий, сладковатый запах смолы и раскаленного металла. Так пахла магия рядом с человеческой техникой. Он слышал тихий, почти неуловимый треск и шипение, как у искры, перескакивающей с металла.

Борис тяжело вздохнул, оттягивая галстук вниз. От этого запаха по рукам ползли неприятные мурашки. Хотелось стряхнуть с себя это чувство, но он должен оставаться хладнокровным.

Они шли за ним по коридорам, спотыкались о собственные кабели, по лестнице, на улице, но не отпускали его ни на шаг.

«Они бы и над писсуаром стояли, будь их воля» - сквозь стиснутые челюсти подумал он про себя, облегченно вздыхая, опускаясь на кожаное сиденье своего служебного автомобиля.

«Угроза традициям» — эта фраза звучала в их голосах, в заголовках, которые уже наверняка строчили редакторы, и даже в тяжелом взгляде старых чистокровных магов, сжавших губы, как клин.

А он стоял перед ними на трибуне спокойный, высоко держа голову, с ледяным светом в голубых глазах и неуловимой усмешкой на губах, которая только сильнее злила всех вокруг.

— Ваши ритуалы — просто показуха для сохранения власти над другими. Но что реально полезного чистокровные семьи делают для нашего мира?

Эти слова упали в зал, словно камень в воду. На несколько мгновений все замолчали, а потом раздался гул: кто-то ахнул, кто-то зашептался, а кто-то вскочил, сжав кулаки.

Для чистокровных магов эти обряды были не просто традицией — это было тем, на чём они строили само понятие власти, преемственности, «чистоты рода».

«A Vérszertartás» — ритуал, который каждый наследник должен пройти, чтобы стать частью этой старой, выжженной на их семьях системы.

Но он сказал это вслух. Сказал то, о чём многие, возможно, думали, но никто не осмеливался произнести.

Он всегда чувствовал эту двойственность: быть частью этого мира, но не принадлежать ему. Рождённый в магической династии, которую презирал и которую любил, даже если не признавался в этом себе. Выросший среди власти, но с ранних лет видевший, как она калечит.

Он видел, как в зале побледнел отец. Морщины на его лице стали глубже, губы дрогнули, дыхание сбилось, словно от внезапного удара. Ещё секунда — и, казалось, старик рухнет прямо на мраморный пол.

Но Борис не отвёл взгляда. В этот момент в нём боролись две силы: та самая давняя, почти детская любовь к отцу — и жгучая, непереносимая ненависть к тому, во что тот превратил их фамилию и весь Főtanács.

Он знал, что своими словами разрывает невидимую, но прочную нить, связывавшую его с родом, с отцом. Но знал и другое: если промолчит сейчас, то предаст самого себя.

В зале кто-то крикнул:

- Позор!

Тут и там вспыхнули вспышки камер, репортеры уже шептались в своих телефонах, посылая срочные новости. А он просто стоял — высокий, спокойный, с ледяным светом в глазах, в которых читалась не бравада, а усталость человека, которому больше невыносимо молчать.

Тогда он развернулся и ушёл, оставив за спиной расколотый зал и отца, смотревшего на него с болью и яростью, словно на собственного палача.

А за дверями его тут же окружили, прижимая микрофоны, выкрикивая вопросы:
— Борис, правда ли, что вы больше не признаёте власть Főtanács?
— Что скажет ваш отец?
— Вы отрекаетесь от рода?

Шум, гул, чужие руки на рукавах пиджака. Он резко вырвался, на секунду замер, а потом пошёл вперёд, не оглядываясь.

В груди всё ещё билось сердце — быстро, слишком быстро. Но это был его выбор. Его слова. Его вызов.

После этого он исчез — почти театрально быстро. Снял дорогой костюм, символ чистокровного наследника, надел простую тёмную водолазку, сверху куртку, кепку, тёмные очки. Он всегда умел быть невидимым, даже будучи самым заметным.

И отправился туда, где мог наконец дышать.

***

Маленькие улочки человеческого Петербурга встретили его тёплым осенним светом, мягким, словно старая пергаментная бумага. Кирпичные дома с облупившейся штукатуркой, кованые вывески маленьких лавочек, запах кофе, пряных булочек и сырости.

Брусчатка под ногами была неровной, и Борис шёл медленно, будто вымеряя шаги, прислушиваясь к каждому камню, к скрипу чугунных фонарей под лёгким ветром.

Вдохнув поглубже, он наконец почувствовал себя свободно. Воздух здесь не трещал от магии и Борис мог освежить голову.

Люди здесь не смотрели на него, не знали, кто он такой. Для них он был просто высоким парнем с усталым лицом и взглядом, в котором пряталась не только усталость, но и бесконечное одиночество.

Отказ от A Vérszertartás был для него не простым бунтом. Это был протест против той лжи, которую он знал с детства: красивая обёртка из сплошных обетов, за которой пряталось рабство чужой воли и чужих амбиций.

И всё же где-то внутри жгло чувство вины: за отца, который смотрел на него, как на предателя; за мать, которая, может быть, плачет в пустом кабинете их фамильного поместья; за род, который растил его, чтобы сделать частью чего-то большего.