Выжженная тьмой

ГЛАВА 15. Választás

БОРИС УРУСОВ

Едва Борис пересёк порог гостиной, сердце дрогнуло. Дом был наполнен тишиной, такой плотной и глухой, что казалось — она сама отгораживалась от него стенами. Но он почувствовал её раньше, чем увидел. Её запах — горьковатый, с ноткой дыма и чего-то едва уловимого, как будто обугленный шёлк, — всё ещё витал в воздухе.

Она сидела на диване, закинув ногу на ногу, в руках она вертела бокал вина и смотрела в одну точку. Сейчас это была не та Вела. Не та, с которой они сидели у камина, не та, чьё дыхание он ловил губами, боясь нарушить магию момента. Эта Вела была мрамором. Холодным, гладким, неподвижным.

Борис остановился, как будто его ударили.

Он понял, что Варен солгал, почти сразу после того, как покинул дом. Слишком много совпадений. Слишком пустая больница. И слишком ровный голос того, кто якобы пережил покушение. Он рвал улицы, подгоняя машину, словно этим мог отмотать время назад. Словно, если он приедет достаточно быстро, то ничего не случится.

Но случилось.

— Вела… — выдохнул он.

Она не ответила.

Боль в груди стала почти физической. Он подошёл ближе, надеясь, что она хотя бы моргнёт. Даст знак, что слышит. Жива.

— Я… — он осёкся. Что он мог сказать? Что он ошибся? Что оставил её одну, когда она нуждалась в нём больше всего?

Она повернула голову. Медленно. Но не к нему. Просто движение. Без чувств. Как будто он был пустым местом.

— Мы идём на встречу с твоим отцом. — Голос её был бесцветным, ровным. — Сегодня. Это не обсуждается.

— Подожди, — Борис сел рядом, но не решился прикоснуться. — Нам нужно поговорить. Что случилось? Ты… куда-то ходила?

Она встала. Не глядя. Не отвечая. И пошла наверх, запираясь в спальне.

Он остался сидеть, не в силах пошевелиться. Лишь спустя несколько минут заметил: её пальто висит на крючке. Свежее. Мокрое от дождя. Значит, она была на улице. Одна. После всего, что произошло.

Не выдержав, он вышел на террасу, подхватив со столика пачку сигарет. Внутри их стало меньше.

«Курила значит».

Его взгляд метнулся к пепельнице, и он заметил едва догоревший клочок бумаги.

Нагнувшись, развернул его — пепел хрустнул под пальцами, и на полупротертых обугленных краях он различил только обрывок.

«…Борис…

А. В.»

Кулак сжался сам собой, под пальцами захрустела сгоревшая бумага, так сильно, что она окончательно рассыпалась в пыль.

Арсений. Чёрт бы его побрал.

Всё начало складываться в одну пугающую картину, как мозаика из разбитых осколков. Варен — с его помешательством и намёками. Вела — безжизненная, как статуя, которую вытянули из-под обломков. И теперь — Арсений. Что он ей сказал? Что она узнала? Почему он не был рядом?

Борис не выдержал.

Он достал сигарету — давно забытую, припасённую на случай, если всё пойдёт к чёрту — и прикурил, стоя у открытого окна. Осенний ветер ударил в лицо, солёный, влажный. Листья шуршали в саду. Внутри — всё горело. Он думал, что у него есть время. Что он справится. Что метка не убьёт её, пока он не найдёт способ всё изменить.

Борис не верил, что нет выхода. И все таки что-то темное зашевелилось внутри.

«Что, если метка уже поглотила её — и он просто потерял ту, которую не успел спасти?»

Он затянулся, и дым обжёг горло.

— Чёрт. — Голос сорвался.

Он не знал, сможет ли пережить это ещё раз. Не знал, хватит ли в нём сил снова вытаскивать её — если она уже перестала звать на помощь.

***

Вела спустилась по лестнице, уже одетая, собранная, почти непроницаемая. Ни следа усталости, ни тени пережитого. Только глаза — стеклянные, лишённые того света, который Борис привык в них видеть. Он встал с кресла, готовый снова начать разговор, снова попытаться, но она заговорила первой.

— Особняк на Льва Толстого, чёрный вход.

Он едва успел кивнуть. Внутри всё сжалось. Они ехали в полной тишине. Борис то и дело бросал на неё взгляды, но Вела смотрела в окно, как будто уже не была здесь. Как будто её душа где-то осталась позади. Он пытался говорить — осторожно, несмело, без нажима:

— Вела, скажи хоть слово.

Она молчала.

Лишь, когда охранник провёл их по пустому коридору особняка и отворил перед ними дверь кабинета, в котором ждал Платон Урусов, Борис понял — всё изменилось.

Отец сидел в своём любимом кресле, спина ровная, взгляд острый, как всегда, безупречен — в чёрном костюме с серым платком в нагрудном кармане, холодный, как отполированный мрамор. Он сидел за массивным письменным столом, пальцы сцеплены в замок, взгляд — оценивающий, как у мясника перед разделкой. Стены были обиты тёмной древесиной, на полке рядом поблёскивали старинные фолианты и одинокая стеклянная сфера, в которой плясал едва заметный чёрный огонь.