Вызов для двоих

Глава 1

Я любила школу.

В четырнадцать лет это звучало почти неприлично. Нормальные люди в моем возрасте любили каникулы, новые заколки, переписки до ночи, мороженое после уроков и возможность хотя бы один день не слышать слово «контрольная».

А я любила школу.

Не всегда, конечно. Даже у любви есть предел, особенно когда в понедельник первым уроком стоит алгебра, а за окном идет дождь и весь класс пахнет мокрыми куртками. Но все равно школа была для меня местом, где мир хотя бы пытался быть понятным.

Звонок означал начало урока. Второй звонок — что надо сесть ровно, достать тетрадь и перестать обсуждать, кто с кем вчера поссорился. Дневник существовал не для того, чтобы прятать в нем записки, а чтобы записывать домашнее задание. Линейка в тетради должна была быть прямой. Дата — на полях. Заголовок — посередине.

Если учительница говорила: «Выучить параграф», значит, параграф нужно было выучить. Не прочитать глазами за пять минут до урока, не спросить у соседки «а что там было?», не надеяться, что сегодня спросят кого-то другого. Выучить.

Мне нравился такой порядок.

В нем было спокойствие.

Правила были честнее людей. Они не меняли настроение, не смеялись за спиной и не делали вид, что ничего не случилось, когда случилось вообще-то многое. Если выполнить правило — результат обычно был предсказуемым. Выучил — ответил. Подготовился — победил. Опоздал — сам виноват.

Мне нравился мир, где все можно было разложить по полочкам.

Учебники — по предметам. Тетради — по цветам обложек. Ручки — в правый карман пенала, карандаши — в левый. Ошибки — исправить. Плохие отметки — пересдать. Неприятных людей — обходить.

С последним пунктом, правда, иногда возникали сложности.

Наша школа стояла на пригорке, и из окон третьего этажа было видно почти весь город: две главные улицы, серые крыши домов, старую водонапорную башню, реку за стадионом и кусочек парка, где по весне цвела сирень. Здание было старым, трехэтажным, с облупившимися перилами у входа и широкими подоконниками, на которых всегда кто-нибудь сидел, несмотря на запреты.

Осенью школа пахла мокрыми листьями, мелом и холодными батареями. Зимой — шерстяными шарфами, столовскими булочками, мокрыми варежками и резиновой подошвой, оставлявшей на полу темные следы. Весной — пылью, раскрытыми окнами, сиренью у заднего крыльца и чем-то тревожным, потому что весной все начинали ждать лета и становились менее управляемыми.

Я любила даже школьные стенды.

«Гордость нашей школы». «Расписание кружков». «Олимпиадное движение». «Правила поведения учащихся».

Особенно последний. Я знала его почти наизусть и считала, что если бы некоторые люди хотя бы один раз прочитали его до конца, жизнь стала бы заметно спокойнее.

Мама говорила, что я родилась уже с серьезным лицом и, наверное, мысленно проверяла, правильно ли акушерка заполнила документы. Папа смеялся и называл меня «наш домашний инспектор».

А бабушка всегда цокала языком и говорила:

— Девочка у нас не инспектор, а Мальвина. Ей положено всех воспитывать.

Из-за этого имени меня дразнили с первого класса.

Мальвина.

Не Маша, не Катя, не Лена, не Аня. Нормальных имен вокруг было сколько угодно, но моим родителям почему-то досталось вдохновение.

История моего имени в нашей семье считалась почти легендой. Мама рассказывала ее так, будто речь шла не о роддоме, а о древнем пророчестве.

В ночь, когда я родилась, в городе случилась сильная гроза. Такая, какие бывают в конце мая: теплый воздух, черное небо, ливень стеной и молнии, от которых на секунду белели все окна. Свет в роддоме тогда несколько раз мигал, где-то в коридоре хлопнула форточка, медсестра ворчала, что погода «нервная, как выпускница перед экзаменом».

Папу в палату не пустили. Он сидел дома у бабушки, потому что мобильная связь то появлялась, то пропадала, и каждые пять минут хватался за телефон. Чтобы не сойти с ума, он взял с полки первую попавшуюся книгу. Ей оказался старый бабушкин «Золотой ключик» с потертыми углами, пятном от чая на обложке и рисунками, где у Мальвины были огромные глаза и голубые волосы.

Когда из роддома наконец позвонили и сказали, что родилась девочка, папа, по семейной версии, открыл книгу как раз на странице, где Мальвина сидела в домике и пыталась научить Буратино хорошим манерам.

— Вот, — сказала бабушка, выдернув у него книгу из рук. — Значит, будет Мальвина. Пусть хоть кто-то в этой семье наведет порядок.

Мама потом уверяла, что спорила.

Папа уверял, что спорил еще сильнее.

Бабушка уверяла, что никто не спорил, потому что имя было судьбой.

Судьба, как обычно, не спросила моего мнения.

В школе меня сначала называли «кукла», потом «синие волосы», потом «Мальвина Премудрая». К пятому классу все сократилось до «Маля». Это было хотя бы терпимо. Коротко, мягко и почти не похоже на персонажа, который вечно стоит над кем-то с указкой.

Хотя, если быть честной, указка мне бы тогда пригодилась.

Я была отличницей.