Взгляд Идущего на Смерть

Часть 1: Путь. Глава 3: Где начинается любовь, там начинается безумие.

«Лайки помогают мне понять, что история вам интересна. Спасибо за вашу поддержку!».

Каждый день, как неизбежное страдание, Алла видела сына — изнурённого, измождённого трудом, покрытого пылью и потом, с синяками, в которых отражалась жестокая правда борьбы.

Сердце её сжималось, и боль, острая и глубокая, пронзала её, как нож, всякий раз, когда взгляд падал на него.

Но ещё тяжелее было видеть Самиру — хрупкую, беззащитную, прикованную к собственному несчастью.

Любовь Аллы к детям была не просто чувством. Это была всепоглощающая стихия — жертвенная, беспощадная и безутешная, как сама жизнь.

Она стояла у окна, бледная, с тенью бессонных век, и смотрела на Алмана, который, словно древний воин перед битвой, без устали преодолевал боль и усталость, пытаясь раскрыть свою сущность.

В её глазах отражалась не только материнская скорбь, но и горькое восхищение перед этой неукротимой силой веры сына — веры, которая давала ей надежду найти лекарство для дочери.

Снова и снова, с упрямством, достойным легенд, Алла искала спасения для Самиры. Она приводила знахарей — странных, молчаливых, с глазами, полными тайн, и руками, дрожащими от древних знаний. Она отдавала им деньги, надежды, куски своей души — и всё было напрасно.

Но она не сдавалась. Каждый раз, видя, как сын сражается с самим собой, Алла черпала новые силы. Она боролась, как борется мать, для которой поражение хуже смерти. Боролась не ради себя, не ради покоя, а ради одного-единственного чуда: чтобы её дочь встала. Хоть раз. Хоть шаг.

Однажды в их дом вошёл человек, чьё имя произносили с благоговением даже в самых дальних селениях. Его звали Раф. Смуглый от долгих странствий под солнцем, он шёл с такой уверенностью, что люди понимали: этот человек несёт в себе лекарство. Слава о нём бежала впереди, как вестник небесного милосердия.

Его называли великим лекарем, мудрецом, чьи руки исцеляли безнадёжных, а слова развязывали узлы самых запутанных болезней.

Он провёл в замке неделю: использовал древние травы, читал таинственные заговоры, вглядывался в Самиру с тем спокойствием, какое бывает лишь у тех, кто видел слишком много страданий.

На восьмой день, когда усталое солнце клонилось к закату, он собрался уходить. Но перед этим остановился перед Аллой, посмотрел прямо в глаза — не как лекарь, а как человек, несущий тяжёлую весть. Его слова были просты и без утайки:

— Алла, я слышал о тебе многое. Знаю, многие обманывали тебя, кормили пустыми надеждами и брали твои деньги. Но я не хочу лгать. От этого недуга нет лекарства. Ничто не заставит её ноги слушаться.

Губы Аллы задрожали. В груди что-то оборвалось, горячая волна подступила к горлу. Но слёзы не пролились. Вместо них прозвучали слова, твёрдые, как клятва:

— Я сделаю для своей дочери всё. Она будет ходить. Я знаю это.

Раф вздохнул. В его взгляде не было ни жалости, ни раздражения — только тихая, почти отеческая грусть.

— Иногда, — сказал он мягко, — на проблему нужно смотреть с другой стороны.

— Спасибо, — прошептала Алла, стирая ладонью единственную слезу, всё-таки упрямо скатившуюся по щеке.

— Мне пора, — произнёс лекарь. Он повернулся к Самире, и в его голосе впервые прозвучало сожаление. — Прости. Я не хотел говорить такое при тебе.

— Ничего, милорд Раф, — ответила Самира с той странной, недетской мудростью, что приходит к тем, кто слишком рано познал боль.

— До свидания.

Он вышел неслышно, как тень. Дверь закрылась, и только тогда Алла поняла, что в комнате стало слишком тихо — так тихо, будто сам мир замер в ожидании чего-то великого и страшного.

На прощание ответила лишь Самира. Без надежды. Без слёз.

— До свидания.

Оставшись с дочерью, Алла сжала руки так, что побелели костяшки. Её голос прозвучал глухо, с той страшной тишиной, что бывает перед бурей:

— Я велю его казнить.

— Нет, матушка! — воскликнула Самира.

— Как ты можешь говорить «нет»? — голос Аллы дрогнул, как натянутая струна. — Он пытался отнять у нас последнее — надежду!

Самира потянулась к матери дрожащими руками и обняла её. Её шёпот был мягок, но неотвратим:

— Это я попросила его… чтобы он сказал правду. Матушка, я каждый день вижу, как ты изнуряешь себя ради нас. Господь не дал тебе совершенных детей — но разве твоя любовь требует совершенства? Прими нас такими, какие мы есть. Не терзай свою душу ради наших немощей.

Алла замерла. В её груди поднялось что-то огромное, горячее и безысходное — сердце матери, которое не могло ни смириться, ни найти выхода. Она наклонилась и коснулась губами лба дочери. Этот поцелуй был одновременно клятвой и прощанием с несбывшимся.

В этот миг тихо скрипнула дверь. Вошла служанка Рия, остановилась в почтительном поклоне:

— Госпожа, обед подан.

— Мама, иди, — мягко сказала Самира. — Мы с Рией скоро придём.

Алла поднялась. Механическим жестом пригладила складки платья — жест, знакомый Самире: так мать пыталась собрать воедино рассыпавшиеся мысли.

— Хорошо, — только и произнесла она, и голос её звучал так, будто донёсся издалека. Она вышла, оставив за собой тишину — горькую, неприкрашенную, но наконец-то высказанную.

— Госпожа, что-то не так? — тихо спросила Рия, склоняясь к Самире с той осторожностью, с какой прикасаются к пылающему челю больного.

Самира подняла глаза — огромные, глубокие, как ночные озёра, в которых дрожали слёзы. Не те, что приносят облегчение, а те, что выжигают душу, оставляя лишь пустоту и пепел.