Взгляд из вечности

Глава 7. Портрет и прах

Проснулась Элизабет одна. Шёлковое покрывало было аккуратно заправлено, комната залита рассеянным утренним светом. Тишина была слишком глубокой — как будто особняк затаил дыхание. Ни шагов Джозефа, ни скрипа половиц. Только тиканье старинных часов, похожее на гул далёкого сердца.

Она встала, натянула лёгкий халат и осторожно вышла из комнаты. Коридоры были пусты. Пахло старой древесиной, ладаном и чем-то ещё… чуть сладковатым, как пыль на страницах забытой книги. Элизабет наугад шла по залам, минуя тёмные арки и зеркала, отражающие её с неожиданным холодом.

Одна из дверей в конце галереи была приоткрыта. Внутри оказалось просторное помещение с высокими потолками, увешанное портретами. Тяжёлые занавеси пропускали узкие лучи солнца, которые пересекались, как лезвия. В воздухе витала мёртвая тишина.

Элизабет замерла у одного полотна.

На ней была она.

То есть... женщина, точь-в-точь похожая на неё. Та же линия шеи, тот же прищур, даже родинка под глазом. Только наряд был старинный — бархатный тёмно-зелёный, с чёрным кружевом, а взгляд — почти нечеловеческий. Величественный. Одинокий.

Под портретом на табличке было выведено:
"Маргарита . 1723–1744"

На столике рядом — кипа писем, завёрнутых в потемневшую ленту. Она тронула их дрожащими пальцами. Надпись на первом конверте:
«Господину и госпоже Торн»

Она развернула лист. Почерк был резкий, чернила поблекли, но слова будто горели сквозь века:

«…Он поклялся отдать душу, если это спасёт её. Но теперь, когда её нет, он всё ещё здесь, и дом не дышит. Мы не знаем, что с ним стало. Он не стареет. Он не уходит. Молитвы не слышат нас. Дом заперт изнутри. Господи, помилуй нас…»

Элизабет отшатнулась.Сзади раздался резкий звук — дверь хлопнула.

— Кто дал тебе право?! — голос Джозефа был другим. Резким. Ломким от боли.
Он стоял на пороге, глаза — будто сквозь неё. — Ты не должна была... НЕ ДОЛЖНА.

— Это я... на портрете, Джозеф! — выдохнула она, сжимая письмо. — Кто она? Кто ты?! Что ты сделал?

— Это прошлое. Ты не должна его трогать. Ты… ты не понимаешь, Элизабет, что ты наделала. — Его голос срывался. — Ты должна уйти.

— Что ты скрываешь?! — она шагнула к нему. — Ты не человек… Не совсем. Я чувствую. Я знала. Но я думала… Я думала, ты спас меня.

— Я хотел спасти. Но теперь поздно. Иди. ПРОЧЬ! — он закричал так, что стены задрожали. Портрет за её спиной треснул по диагонали.

Элизабет не помнила, как выбежала из комнаты. Как спускалась по лестнице, как открылись тяжёлые двери. Её босые ноги не чувствовали ни холода, ни боли. Только лес звал. Он шептал, скрипел, дышал влажной листвой. Она бежала, ломая ветви, как выброшенная душа, пока особняк не исчез за спиной.

---
Тем временем…

Клара, всё утро не находившая себе места, наконец отважилась. Она вошла в тесную лавку на краю деревни. Занавески из бус, запах воска и сухих трав. Гадалка сидела за круглым столом, её лицо скрыто под чёрной вуалью.

— Скажите… — голос Клары дрогнул. — Жива ли она? Элизабет…

Женщина молча раскинула карты. Одна упала

Гадалка подняла глаза:

— Жива. Но связана. Слишком глубоко. Сердцем… или душой.
— С чем… связана?
— С тем, что не дышит. С тем, что не умирает. И с тем, кто любит… вопреки проклятию.

Клара побледнела.

— Но она может вернуться?
— Только если сердце её останется светлым… — прошептала гадалка, и свеча вдруг вспыхнула синим пламенем. — Но в таких историях редко всё заканчивается светом.