Взгляд Василиска

Глава 7

В.З.

21 мая 2002 год.

Настроение у меня сегодня отличное.

С Робертом мы обо всем договорились. Он уверил, что с огромным удовольствием станет моим партнером, вернется к занятиям и будет тренироваться со всем усердием на какое только способен.

Улыбаюсь. Может мы действительно станем спасением друг для друга и мне удастся сделать что-то путное из этого дуболома.

К тому же, в кои-то веки я рискнула принять самостоятельное решение, и сама разобралась с проблемой. Чувствую невероятный подъем и даже эйфорию.

На цыпочках, беззвучно подкрадываюсь к уставившемуся в телевизор отцу и ласково обнимаю его свободной рукой. В другой у меня стопка недавно распечатанных фотографий.

-Папуль!

Почему-то очень захотелось показать ему их.

- Постой, милая, - однако мягко отмахивается от меня он, - тут срочные новости. Убийство генерала... Никак не приструнят этих бандитов. Двадцать первый век на дворе.

- Но, па…

Присаживаюсь рядом с ним в соседнее кресло. Не будут же эти новости длиться бесконечно.

Мне хочется поделиться с кем-то тем что происходит в моей жизни.

Папа, обычно, более понимающий.

Но не в этот раз.

Разглядываю его озабоченный профиль.

Нос, подбородок с смешной ямочкой, виски уже затронутые сединой, складки на переносице, которую он часто хмурит так как занимается мыслительной деятельностью в этом своем институте.

Под массовые сокращения несколько лет назад он не попал, благодаря старым дедовским связям, но и сколь-нибудь значимого дохода его работа уже давно не приносит. Ходит он туда скорее по привычке. Потому что не умеет и не знает ничего другого.

В его усталом взгляде давно нет блеска.

Мама говорит, что я безынициативная и безответственная, как и отец, а вот внешне я скорее похожа на нее. Мне достались ее светлые волосы и глаза, но не ее боевой характер.

Интересно, какими они были в молодости.

Раньше, когда у отца было хорошее настроение, он часто рассказывал, как влюбился в эту роскошную женщину, то бишь маму, как долго и робко ухаживал за ней пока она наконец снизошла до него, оценила и приняла его любовь.

Мне эта история ужасно нравилась, а мама не любит эти воспоминания. Возможно потому что это был самый сложный период ее жизни: расставание с партнером, мое рождение, крах такой важной для нее танцевальной карьеры, перестройка, развал, материальные трудности.

За то, что совсем не помню плохие времена я должна быть благодарна именно маме и ее упорству. У меня всегда было все самое лучшее: игрушки, шмотки, награды в школе и танцах.

И теперь, я должна оправдать ее старания и ее надежды.

- Грандиозный скандал разгорается в Америке. Комплект фотографий 11 сентября выставили на продажу за 150 долларов. Нью- йоркский фотохудожник Джоэл Майоровиц, получивший доступ к завалам сразу же после катастрофы…

С экрана телевизора несется очередная порция событий, подменяющих многим людям, таким, как и мой папа, реальную жизнь.

Не без интереса, однако, и сама начинаю поглядывать в ящик.

Масштабы бедствия потрясают до мурашек.

Фото поистине эпичные. Если абстрагироваться от места и событий где они были сделаны, как фотограф я наслаждаюсь зрелищем.

Мои собственные, после такого кажутся слишком отстойными.

Вспоминаю о Роберте и, так и не дождавшись переключения папиного внимания с новостной трансляции на меня, бегу собираться на репетицию.

Заканчиваться она теперь будет позже, а выходить надо раньше. Я еще не совсем разобралась сколько времени занимает дорога с учетом ожидания автобуса.

«Соната» встречает начищенными до блеска полами и отполированными прелестями гипсовых нимф.

На входе вместо привычной моему взгляду декоративной теть Люси, сидит строгого вида мужик, одетый в форму. Он долго и дотошно изучает мой свеже напечатанный пропуск.

В это время мой взгляд натыкается на вазу, заполненную букетом малиновых роз. Она смотрится неуместно и даже чужеродно на его пустом столе, на фоне полок с ключами.

Так же чужда этому месту и я, но мы находимся здесь по злой прихоти судьбы.

Невольно любуюсь сочным букетом и настроение поднимается. Бодро шагаю по коридору где, кстати, мне на глаза тоже попадаются яркие пятна цветочных ваз. Странно. Может комиссия какая должна приехать.

Роберта застаю уже слоняющимся по залу. Гляди-ка даже не опоздал.

Тянет пухлые губы в приветственном поцелуе.

- Гайдукян, ты ничего не перепутал?

- А че, мы же вроде как… теперь пара.

- Танцевальная пара, друг мой, не преувеличивай! Только танец, ничего личного, - повторяю негласное правило нашего творческого сообщества.

- Лады, - не теряет задора он, но все-таки прижимает к себе.

На мой возмущенный возглас парирует, - ничего личного Загорская, примеряюсь. Нужно же мне понять поддается ли твоя талия обхвату.

Идиот!

В зале появляется Смолов. Движется как всегда плавно, этакая пантера, не теряющая из вида жертву.

Шутливо бью Роберта кулачками в самодовольно выпяченную грудь. Мышцы на ней хорошо развиты и ростом он почти вровень со мной, что в танце скорее плюс.

Смолов не сводит с нас ядовитого взгляда, отбрасывая назад спадающие на лоб волосы и расправляет очевидно только что надетую, идеально выглаженную, тренировочную футболку.

Именно так, должно быть, выглядят благообразные американские мальчики. Обманчиво безупречно.

Возвращаю взор к Роберту. На лице щетина, которой он так любит щеголять перед гладкокожими сверстниками, взлохмаченные кудри, обтягивающая торс, логотипированная известным брендом, кричащая футболка. Все же Гайдукян коренастый и скорее нескладный для танцора.

И еще очень раздражает то, что ощупывает меня и рассматривает со всех сторон как, коня на которого надо залезть.

- Слушай, ты, когда последний раз работал на паркете, не одеревенел хоть с тех пор?

- Абижаешь, шас все будет, - подмигивает он.

Закатываю глаза и отстраняюсь, понимая, что это всего лишь позерство.