Взлом с последствиями. Новый уровень. 2 том

Глава 1. Он никогда не должен узнать.

Я сглотнула. Воздух казался густым и тяжёлым, пропитанным отзвуком его слов. Но теперь они обрели новый, ещё более страшный смысл.

Метка.
Это было не внешнее клеймо. Не магический символ, нарисованный на коже. Это произошло в самый первый раз, когда он взял меня — не как завоеватель, а в тот момент, когда контроль над собой треснул, и он кончил. В ту секунду яростного, абсолютного обладания, в самую глубину катарсиса, у него проскочила не мысль, а чистое, первобытное намерение — пометить. Утвердить. Сделать своей на таком уровне, который не стереть. И его сила, его сущность, вплелась в мою не снаружи, а изнутри. Как корень ядовитого растения, проросший в самое сердцевину.

Это не было решением или ритуалом. Это был инстинкт. Демонический, древний, неоспоримый. И с тех пор эта метка жила во мне. Невидимая, но ощутимая. Как второе сердцебиение. Как тихий гул на заднем плане сознания, который всегда напоминал, кому я принадлежу.

И теперь его слова ударили с новой силой. «Ты всегда будешь чувствовать её». Да. Я чувствовала. Каждый день. Особенно когда он был близко. Особенно когда он смотрел на меня так. Это была не цепь на шее. Это была цепь в самой душе.

Мне капец.

Мысль уже не была панической. Она была констатацией леденящего факта. Он был прав. Это не было отпущено «на время». Это было навсегда. Потому что метку, вплетённую в саму ткань моего существа, нельзя было вырезать, не уничтожив меня вместе с ней. Она была частью меня теперь. Как воспоминание о его прикосновениях. Как страх перед его гневом. Как это предательское тепло в груди, когда он говорил «недостойно тебя».

Я обхватила себя руками, но это не могло согреть холод, идущий из самой глубины, оттуда, где пульсировала его метка. Он сказал «навсегда». И это было не угрозой. Это было описанием реальности. Моей новой, единственной реальности.

Война с Шаккалом могла закончиться. Его интерес ко мне как к «консультанту» мог угаснуть. Но метка… метка останется. Она будет тянуть, как магнит. Напоминать. Делать любое «вольное плаванье» пыткой тоски по источнику этой метки. По нему.

Я стояла, и мир вокруг казался плоским, лишённым перспектив. Все пути вели обратно к нему. Все дороги замыкались в этой квартире, в этой постели, в этом невыносимом, вечном «мы». Потому что «я» уже не существовало отдельно. «Я» было «помеченное им».

И от этой мысли не оставалось даже пустоты. Оставалось только тихое, всепоглощающее отчаяние, от которого хотелось плакать, но слёз не было. Потому что даже слёзы были бы признаком того, что что-то можно изменить. А изменить уже ничего было нельзя.

Если бы он узнал... Боги. Если бы этот ледяной, всё анализирующий ум догадался, что его метка нашла отклик не только в энергии, но и в самом тёмном, самом запретном уголке моей души...

Если бы он понял, что я не просто «осложняю уравнение», а отчаянно пытаюсь вырвать из своего сердца то самое растение, чьи корни он так глубоко запустил. Что каждое его прикосновение, каждый взгляд, каждая эта вспышка чего-то почти человеческого — не просто раздражает или привязывает, а удобряет эту ядовитую почву. Что моя «сложность» — это война. Война между инстинктом выживания, который велит прижаться к источнику силы и тепла, и остатками разума, которые кричат о самоубийстве такой связи.

Он увидел бы не просто непокорную переменную. Он увидел бы поле битвы. И для такого стратега, как он... это было бы величайшим интересом. И самым страшным оружием.

Он мог бы начать использовать это. Не грубо. Точно. Как скальпель. Одним нежным жестом — подлить воды на тот росток, что я пытаюсь задушить. Одним холодным словом — прижечь его, вызвав такую боль, что я сама потянусь к нему за мнимым утешением. Он мог бы играть на этой струне, делая её тоньше или громче, наблюдая, как моя сила вспыхивает от его «внимания» и угасает от его «равнодушия».

И самое ужасное — он, вероятно, нашёл бы в этом извращённую, демоническую эстетику. Не просто контроль над телом или силой. А контроль над самой любовью, над преданностью, над этой мучительной зависимостью. Превратить самое сильное человеческое чувство в инструмент, в рычаг, в источник энергии. Это было бы высшим проявлением его власти.

А мои попытки «искоренить» стали бы для него лишь показателем сопротивления материала. Интересной задачей по преодолению. Он наблюдал бы за этой внутренней борьбой с холодным любопытством учёного, видящего, как подопытное существо мечется между инстинктом и разумом.

И в конце концов, он бы победил. Не потому что сломил бы меня силой. А потому что заставил бы меня принять эту любовь как данность, как часть моей новой природы. Как неотъемлемое качество «помеченной». Чтобы я не просто принадлежала ему, а жаждала этой принадлежности. Чтобы моё собственное сердце стало моей тюрьмой, а его присутствие — единственным воздухом, которым можно дышать.

От этой мысли становилось так страшно, что даже метка внутри, казалось, замерла в ожидании. Потому что если он узнает... то игра окончательно перестанет быть игрой. Она станет системой тотального контроля, где даже мои попытки сопротивляться будут частью сценария, написанного им. И тогда «капец» обретёт свой окончательный, бесповоротный смысл.

Боже. Он никогда не должен узнать.

Мысль ударила острой, ясной паникой, похолодив даже ту странную, тягучую тяжесть, что осталась после его слов. Чёрт с ней, с меткой. С этой физической, магической привязкой. Пусть она тянет, пусть жжёт изнутри. С этим можно бороться. К этому можно пытаться привыкнуть, как к хронической болезни.

Но это… Нет. Нет, уж.

«Это» — было гораздо страшнее. «Это» было признанием поражения не тела, а души. «Это» превращало меня из пленницы с шансом на бунт в добровольного раба. В идеальный, саморегулирующийся инструмент, который сам рвётся в руки хозяина. Если он узнает, что его метка пустила корни не только в энергию, но и в чувства… Всё кончено. Окончательно.