Взлом Сансары

Глава 1

Знаете, что самое паршивое в смерти? Даже не сам факт того, что твое бренное тело превращается в биомассу. Самое паршивое — это осознание, что твоя идеально настроенная подвеска и карбюратор, который ты лично перебирала три выходных подряд, только что превратились в груду металлолома. Вот о чем я думала, пролетая где-то на уровне верхушки сосен и наблюдая, как мой кастомный чоппер «Кавасаки», моя девочка, моя Черная Жемчужина, кувыркается по асфальту, рассыпая снопы искр словно новогодний фейерверк.

За секунду до этого я была счастлива. Ну, насколько вообще может быть счастлив человек, посвятивший свою жизнь изучению тантры, кундалини и тотальной лживости мироздания. Ночное шоссе было пустым, ветер пел в ушах свои вечные песни, а встречный воздух был плотным и вкусным, как хороший портер. В голове лениво ворочалась мысль, которая не давала мне покоя последние лет пять: «Земля – это тюрьма для душ. Архитекторы реальности, просто сволочи. Свет в конце туннеля – клейкая лента для мух».

Да, я из этих. Из сумасшедших. Мне тридцать три, у меня вместо квартиры — студия с горами тибетских чаш и амулетов из Непала, а вместо мужа — мотоцикл. И я ни о чем не жалею. Я, Мария Сорокина, человек, который точно знает, что после смерти нельзя лететь на свет. Потому что свет — это ловушка. Реинкарнационная прачечная, где тебе снова промоют мозги и засунут в тело какого-нибудь бухгалтера из Мухосранска, чтобы ты опять отрабатывал кармические кредиты.

Я как раз прокручивала в голове тридцать второй стих из «Бардо Тхедол», когда фары ослепили меня. Огромная фура, тупая, ревущая стена металла вылетела из-за поворота, заняв всю мою полосу. Водитель решил, что ночью можно срезать угол? Или он просто уснул?

Время — забавная штука. Оно реально умеет растягиваться, как жвачка, прилипшая к подошве. Я успела заметить удивленное лицо дальнобойщика за лобовым стеклом, его дурацкую кепку и то, как он давит на гудок. Я успела подумать: «Ну вот, теперь новые тормозные колодки мне точно не понадобятся». И еще я успела выкрикнуть в шлеме: «СЕТЬ! ИЩИ СЕТЬ!», словно мантру, заклиная собственную душу не тупить в самый ответственный момент.

А потом был удар.

Это был звук сминаемого металла, рвущихся сухожилий и лопающихся костей, слившийся в одну дикую какофонию. Я знаю, что мои руки отпустили руль. Я знаю, что мое тело исполнило акробатический этюд, который не снился даже олимпийским гимнастам. Три сальто, приземление на позвоночник и контрольный кульбит в кювет.

Боль была. Но только на одно ослепительное мгновение, вспышка такая, будто в каждую клеточку тела одновременно воткнули раскаленную спицу. А потом — ничего. Звенящая, абсолютная тишина, как в барокамере.

И темнота. Но не та темнота, когда закрываешь глаза, а густая, осязаемая, словно черный бархат. Я все еще была собой. Я все еще могла думать. Я чувствовала дикий, совершенно неуместный драйв. Знаете – это чувство, когда прыгаешь с парашютом и наконец дергаешь кольцо? Вот оно самое.

— Охренеть, — сказала я. Или подумала. Разницы уже никакой. — Это что, все?

Ответом мне была тишина. Моя оглушительная, великая тишина.

Я попыталась нащупать тело. Ну, знаете, как бывает, когда отлежишь руку во сне — она чужая, ватная. Сейчас такого не было. У меня просто не было рук. И ног тоже. Я попыталась сделать вдох и чуть не расхохоталась — дышать было абсолютно нечем. Диафрагма осталась где-то там, в кювете, придавленная остатками бензобака.

«Спокойно, Маша, — сказала я себе. Тон был строгий, почти материнский. — Ты этого ждала. Ты к этому готовилась. Не облажайся».

И тут появился свет.

Он возник не спереди, а словно повсюду. Мягкий, обволакивающий, невероятно теплый. Он заливал все вокруг, и в этом свете начала формироваться структура. Знаменитый туннель. Воронка, закручивающаяся в спираль, уходящую в бесконечность. Выглядело это до отвращения красиво и маняще. Как лучшая в мире реклама, обещающая покой, любовь, бабушкин яблочный пирог и встречу со всеми умершими хомячками разом.

И меня, как пушинку в водосток, начало затягивать туда. Медленно, но верно. Сопротивляться было почти невозможно. Это было самое сильное, самое сладкое физическое желание из всех, что я испытывала. Это было круче секса, вкуснее еды, опьяняюще любого алкоголя. Свет звал меня. Он пел песню, в которой не было слов, только обещание абсолютного, тотального растворения в блаженстве. Забудь все, Маша. Иди сюда. Отдохни. Ты так устала. Ты столько страдала. Иди домой.

Я почти повелась, честное слово. Мое сознание уже готово было нырнуть в этот поток экстатического света, как вдруг прорезалась мысль. Вредная, склочная, ехидная мысль, которая сидела в глубине моей души и курила бамбук.

«Домой? — переспросила эта мысль моим же голосом. — Серьезно? А документики на дом покажите. Где выписка из ЕГРН? Где подтверждение, что это не мошенники?»

И я затормозила. Причем буквально. Представьте, что вас несет в унитаз мощным потоком воды, но вы извернулись и зацепились призрачным ногтем за ободок.

— Нет, — сказала я свету. Мой голос (или то, что его заменяло) звучал неожиданно твердо. — Спасибо, конечно, за приглашение, выглядит шикарно. Но мне мама в детстве говорила не ходить за красивыми дядями, обещающими конфетку.

Свет, казалось, удивился. Он немного потускнел, стал будто бы холоднее. Притяжение ослабло, и я зависла в этой черной пустоте, словно заблудившийся эмодзи.