Хатшепсут. Дочь Бога.

Часть 13. Сумрачная любовь

Хатшепсут отправилась в паломничество в храм Хатхор. С собой она привезла статую собственной кормилицы. Её звали Сатра, но все называли её просто Рыбка за её активность, красоту и грациозность. Для Хатшепсут она была ближе родной матери, которая воспринимала своих детей как работу, она давала дочери всё кроме любви. Рыбка чувствовала эту недостачу со стороны царицы и стремилась дать своей воспитаннице весь свет, какой был в её душе. Для Хатшепсут именно Сатра, а не покойная царица Яхмос была воплощением Хатхор, её место было в этом храме.

Но был человек, для которого воплощением Хатхор была она сама.

- Зачем ты пришёл? - спросила она, спиной почувствовав присутствие Сененмута.

Он подошёл ближе и, подобно ей, сел на колени перед статуей богини.

- Чтобы молить о прощении у моей благодетельнице.

- Забавно. И я пришла сюда каяться.

Повисло молчание.

- Это я виноват. - наконец сказал Сененмут. - Я пренебрёг своим долгом перед Нефрурой. Если бы я проводил с ней больше времени, ничего бы не произошло.

- Тогда у тебя не хватило бы времени на твой другой долг. Это я приказала тебе перенаправить все силы на мой заупокойный храм. Я сделала неверный расклад, потому что оказалась слепа к сердцу собственной дочери. И в расплату за свою невнимательность оказалась вынуждена его разбить.

Нефруру и её любовника схватили люди Тутмоса, когда они попытались выехать из города. В отличии от них, он давно узнал о её романе, но медлил, окружал свою жену людьми, якобы готовыми помочь ей с побегом, ожидая момента, когда можно будет не просто указать тёте на тайные планы царевны, а в красках продемонстрировать, как низко пала её дочь.

Очевидно, её слова о важности представлений были необязательны.

- Династия защищена от позора, сохранена ровная линия наследования, Египет избежал дворцовой смуты. Но теперь во всём мире нет более ужасной матери и женщины более ненавидимой Владычицей Любви.

- Не говорите так, госпожа! Боги не ненавидят вас!

- Твои смертные глаза не зрят этого, но я та, кто видит помыслы богов. Я вижу, как Великая Мать смотрит на меня с укором.

- Глаза архитектора тоже видят больше, чем большинство. Это не укор, это горечь.

Горечь? О ком, о Нефруре, что оплакивает жизнь своего возлюбленного, о фараоне, что отдала приказ казнить юношу и отягчила своё сердце грехом, или о самом убиенном, которого может прямо сейчас богиня ведёт за руку к Полям Иалу.

- Если кого богиня и может укорять, так это меня. Потому что именно этот день я выбрал, чтобы подать вам просьбу, о которой я грёзил столько лет.

- Что же это за страшная просьба?

- Когда-то давно вы сказали, что как бы не были строги придворный этикет и государственные хитросплетения, в тех просьбах, что вложила в моё сердце Хатхор, вы никогда не ответите мне отказом. Эти слова всё ещё живы?

- Слово фараона нерушимо, оскорбительно и думать иное. - нахмурилась Хатшепсут.

- Прошу простить меня, когда я нервничаю, то часто говорю глупости. - Сененмут поклонился, но подняв голову, позволил себе немыслимую для других, но такую обычную для себя вещь - пристально посмотрел фараону прямо в глаза. И ещё одну, которую никогда раньше не осмеливался. - Хатшепсут. Как я могу искупить свою вину за то, что полюбил тебя не только как богиню, но и как женщину? Почему Хатхор не испепелит меня на месте за то, что днём своего признания я выбрал тот, в который моя дорогая Нефрура оплакивает смерть своего возлюбленного, которого мы погубили ради спокойствия царства! Но вот я говорю о своей любви и ещё надеюсь на какую-то взаимность. Госпоже следует приказать побить меня палками.

Больше всего сердце Хатхор поразило не то, что её назвали просто по имени, не "ты" и не признание в любви. Больше всего её удивило то, что в неё, располневшую, утратившую былое изящество женщину, оказалось возможно влюбиться. Особенно Сененмуту.

- Видимо палками следует побить и меня за то, что я слишком давно ждала от тебя этого признания, чтобы иметь силу его отвергнуть.