Хэллоуин с Мажором

Глава 5

Макар

Её пальцы ледяные, такие маленькие и хрупкие в моей руке, что я ловлю себя на мысли: стоит отпустить, и она исчезнет, растворится в этой тьме, и я останусь один.

Чувствую каждый сустав, каждый подрагивающий нерв, и от этого внутри почему-то становится тревожнее. Что-то предчувствую.

После того, что было между нами, после той липкой темноты, держать её руку — всё равно что хвататься за спасательный круг посреди шторма. Может, это глупо, может, я выгляжу жалко, но продолжаю держаться за неё, будто от этого зависит моя жизнь.

Луч фонаря скользит по стене и вдруг выхватывает нечто пугающее. Сначала просто чёрный след, неровная линия, но стоит приглядеться, и кровь стынет в жилах. Стрела. Толстая, размашистая, будто нарочно оставленная, чтобы её заметили. А рядом надпись. Кривые буквы, нацарапанные с остервенением. Они смотрят на меня, как вызов, и сердце на миг сбивается с ритма.

ОН ЗДЕСЬ. БЕГИТЕ!

Дурацкая шутка. Должна быть дурацкой шуткой. Но краска уже успела высохнуть. И почерк... Чёрт! Потрёпанные, угловатые буквы. Я узнаю этот почерк из тысячи. Даже после всех этих лет.

— Шутка, — выдавливаю, не узнавая собственный голос. Я отпускаю руку Колесниковой и проверяю надпись. Сухая. Значит, сделали не сейчас. Значит, кто-то был здесь до нас. Кто-то тщательно подготовился.

Ледышка смотрит на меня. Красивые глаза увеличены — два огромных янтарных диска в обрамлении белых прядей. Она напугана. По-настоящему. И мне вдруг дико хочется стать между ней и всем этим дерьмом.

— Макар? — её шёпот едва слышен.

Шутки кончились.

— Это не Артём, — говорю я тихо, чтобы только она услышала. — И не кто-то из наших.

— Почему ты так уверен?

Потому что я видел эти каракули сто раз. Потому что этот почерк принадлежит единственному человеку, кто мог бы придумать такое идиотское, пафосное и по-настоящему жуткое мракобесие. Моему старшему брату. Который должен быть за семь тысяч километров отсюда. И который обожает подобные театральные жесты.

Но я не говорю этого вслух. Вместо этого снова хватаю ладошку Лены — крепче, решительнее, и тяну прочь от этой стены.

— Мы уходим. Сейчас же!

— Но... Катя? Ключи? — она пытается упираться, оглядывается.

— Любимова, надеюсь, уже на улице. А с ключами и проклятиями разберёмся потом, — отрезаю я.

Мне плевать на ключи. Плевать на эту дурацкую игру. Внезапно стало плевать на всё, кроме того, чтобы вытащить её отсюда целой и невредимой.

— Но…

И внезапно до нас доносится этот звук. Тихий, мерный скрежет. Прямо за стеной.

Я застываю, заставляя замолчать и Колесникову. Лязг стихает.

Тишина. Только наше дыхание. Её — частое, прерывистое. Моё — ровное, но чертовски громкое в этой давящей тишине.

Я медленно поворачиваю голову, встречаюсь с медовым взглядом. В этой необыкновенной глубине чистый, нефильтрованный страх. И доверие. Полное, безрассудное доверие ко мне. Дьявол!

— Лена, — произношу её имя, и оно кажется странно тяжелым на языке. — Мы сейчас быстро пойдём к выходу. И не оглядываемся. Поняла?

Не жду ответа. Мои пальцы сжимают хрупкую руку Ледышки ещё сильнее, я делаю шаг назад, и...

Скрежет возобновляется. Громче. Настойчивее. Злее. И над ним другой звук. Тонкий, пронизывающий до мозга костей.

Детский смех.

Лена резко вдыхает, её ноги подкашиваются. Я ловлю девчонку, притягивая к себе и чувствуя, как она вся дрожит.

— Это... это что... — задыхается.

— Ничего, — рычу ей в волосы, прикрывая её собой. — Ничего, слышишь? Просто чья-то идиотская...

Из-за угла, из темноты, выкатывается мячик. Старый, с колокольчиком внутри. Он подпрыгивает и замирает прямо у наших ног.

Смех раздается снова. Теперь он доносится уже с другой стороны. Ближе.

Я заталкиваю Колесникову за свою спину и пытаюсь смотреть сразу в обе стороны. Фонарь выхватывает пустые стены и пыльные половицы. Никого.

— Макар, — Лена цепляется за мою куртку. Её голосок тонкая ниточка. — Мне страшно!

И я понимаю, что мы не можем просто уйти. Потому что этот... кто бы это ни был... он не позволит. Он играет. Со мной.

Я поднимаю мячик. Вроде детский, но холодный и неестественно тяжёлый.

— Эй! — кричу в темноту, и мой голос гулко отдаётся в пустоте коридора. Ледышка вздрагивает от неожиданности. — Кончай дурака валять, я тебя узнал! Покажись!

И снова эта бесячая тишина. Потом лёгкий шорох. И из-за угла медленно выезжает... детская коляска. Старая, плетёная. Она катится сама по себе и останавливается в паре метров от нас.

В ней лежит тряпичная кукла. Без одного глаза. И на её груди приколота точно такая же записка, как на стене.

ОН ЗДЕСЬ.

Я чувствую, как Лена каменеет у меня за спиной, её дыхание перехватывается.

— Что это значит? – тоненькие пальчики дрожат, сжимая мои плечи.

А потом гаснет свет. Не только наши фонари. Все гирлянды снаружи, все аварийные лампы, всё разом.

Абсолютная тьма. И в ней нарастающий, приближающийся скрежет. Уже не за стеной. В самом коридоре.

Ох уж эти арты