Хэллоуин с Мажором

Глава 7

Макар

Дьявол побери, этот дом начинает действовать мне на нервы. И не столько скрипучими полами и жуткими записками, сколько тем, что Лена не перестает болтать ни на секунду. Словно её завели, как того дурацкого медвежонка с ножницами, и не могут остановить.

Мы идём, а она выдаёт теорию за теорией.

— Может, твой брат психолог? И это какой-то изощренный эксперимент по сближению людей через экстремальный стресс? Хотя, если так, то он гений, потому что я уже готова обнять даже этого плюшевого маньяка, лишь бы не быть одной в этой темноте...

Пальцы девчонки в моих. Маленькие, холодные. Я чувствую каждый сустав. И не отпускаю. Потому что это единственное, что хоть как-то отвлекает от ярости на Кирилла. От злости, что клокочет внутри.

— Или он просто богатый идиот с большим количеством свободного времени? — продолжает. — Хотя нет, судя по тебе, это семейная черта...

— Лена, — пытаюсь я вставить слово.

— ...просто представь, сколько всё это стоило! Декорации, актёры, разные механизмы... А раз он твой брат, то деньги для него вообще не проблема, да? Вы все Назаровы с пелёнок...

— Колесникова, — говорю уже громче, останавливаясь и разворачиваясь к ней.

Мы уже в библиотеке. Пыль всё так же летает в воздухе, и тот самый огромный фолиант также лежит на пюпитре.

— Что? — Ленка смотрит на меня своими огромными глазами, и свет фонаря выхватывает из темноты её белые растрёпанные волосы и вздернутый подбородок. Она напугана до смерти, но ни за что не покажет свой страх. И от этого болтовня Колесниковой становится ещё невыносимее.

— Ты несёшь чушь, — рычу. — Заткнись на пять секунд и помоги мне найти эту чёртову потайную дверь.

Она закатывает глаза, но замолкает. Ненадолго правда.

— Ладно, ладно. «Тот, кто хранит мудрость, укажет путь». Это же явно про книги. Может, надо потянуть за какую-то конкретную? Энциклопедию ужасов? Или...

Снова заводится. Пухлые губы Ледышки двигаются, складываясь в слова, слова, слова. Она строит догадки, жестикулирует, её брови ходят ходуном. И я смотрю на неё. На эти губы. Надменные, бесконечно раздражающие. И внезапно понимаю, что хочу только одного, чтобы они замолчали.

Ярость на брата, страх за неё, это адреналиновое опьянение от всей этой ситуации сливаются в один сплошной, горячий клубок у меня в груди. И он требует выхода.

— ...или, может, это вообще не про книги, а про портрет! Смотри, вон тот старик с умными глазами...

— Лена, — перебиваю я. Мой голос звучит спокойно, но с таким напряжением, что она замолкает на полуслове и глядит на меня удивленно.

— Что?

Я не отвечаю, а просто делаю шаг к ней. Потом другой. Она отступает, натыкаясь на стеллаж. Пыль облачком оседает на её хрупкие плечи.

— Макар? — в голосе Колесниковой испуг.

Я останавливаюсь в сантиметре от неё. Прижимаю ладонь к деревянной полке у её головы, загораживая путь своей массивной фигурой. Янтарные глаза становятся в два раза больше. Она не отрывается от меня, ничего не понимая, и часто-часто дышит.

— Я сказал, заткнись!

И целую её.

Это не нежный, вопросительный поцелуй. Это — требование. Приказ. Выплеск всей той дикой энергии, что рвётся из меня наружу. Мои губы грубо пробуют её, вынуждая девчонку замолчать.

Она замирает в абсолютном шоке. Не дышит. Не двигается. Губы Лены мягкие, чуть приоткрытые от удивления, и на вкус они точно такие, какими я их себе представлял — сладкие, с яблочным привкусом.

И чёрт возьми, это лучше, чем я думал.

В тысячу раз лучше.

Электрический разряд разносится от губ по всему телу, заставляя меня забыть, где мы, кто мы, и зачем всё это. Есть только она. Её резкий, сладкий запах. Неподвижное притягательное тело, прижатое к стеллажу.

Колесникова издаёт тихий, сдавленный звук — не то протест, не то шок. И этот звук заводит меня ещё сильнее. Я конкретно углубляю поцелуй. Моя свободная рука находит тонкую талию, притягивает ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между нами. Она мягко ударяется о мою грудь, и я чувствую, как стучит сердце девчонки. Бешено, как у загнанной птицы.

Я целую Лену снова и снова. Уже не чтобы заткнуть, а потому что не могу остановиться. Потому что её губы — это единственное настоящее, тёплое и живое в этом проклятом, холодном доме. Она вся дрожит, и это сводит меня с ума.

Мысли путаются. Ярость на брата куда-то улетучивается, сменяясь чем-то другим — жадностью. Я становлюсь жадным до неё. «Моя. Хотя бы на эту минуту. Моя.»

Колесникова наконец начинает отвечать. Неловко, испуганно. Тоненькие пальцы впиваются в мою куртку, не для того чтобы оттолкнуть, а просто чтобы удержаться. Её губы шевелятся под моими. И это... это просто космос.

Какой-то дурацкий, запоздалый инстинкт самосохранения заставляет меня оторваться. Мы стоим, тяжело дыша, лоб ко лбу. Медовые глаза по-прежнему широко раскрыты, в них читается полнейшая неспособность мозга обработать произошедшее. Губы Лены распухли от моих поцелуев.

Я смотрю на неё и чувствую, как дикая, безумная ухмылка расползается по моему лицу.

— Вот так-то лучше, — выдыхаю, и мой голос сиплый, чужой. — Молчишь уже целых десять секунд. Личный рекорд, Ледышка.

Она молчит. Всё так же часто дышит. Щёки пылают алым румянцем.

И тут её взгляд падает на что-то позади меня. Испуг в её глазах сменяется ужасом.

— Макар, — шепчет. — Книга...

Я оборачиваюсь.

Тот самый огромный фолиант на пюпитре... его страницы сами по себе перелистываются. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, словно невидимая рука лихорадочно ищет нужную главу.

Воздух наполняется шелестом старой бумаги. Пахнет озоном и пылью.

Страницы резко останавливаются. Книга лежит раскрытая ровно посередине. И мы оба видим, что на левой стороне нет текста. Только одна-единственная, криво нарисованная красным карандашом стрелка. Она указывает прямо на нас.