Хэллоуин с Мажором

Глава 8

Лена

Мои губы горят. Горят так, будто я прикоснулась к раскаленному металлу, а не к… к его губам. Они пульсируют, помня каждое движение, каждое жёсткое, влажное, требовательное прикосновение. В ушах стоит гул, и я совершенно не понимаю, что происходит вокруг. Книга? Стрелка? Потайной ход? Какая разница.

Первый поцелуй. Мой самый первый поцелуй.

Макар его просто… украл. Как какую-то конфету в супермаркете. Взял и присвоил, потому что ему так захотелось. Потому что я слишком много болтала. Потому что он — наглый, самоуверенный мажор, привыкший брать всё, что пожелает.

И самое ужасное… самое позорное… что мне понравилось.

Внутри всё перевернулось, закипело и заструилось каким-то диким, сладким электричеством. Даже сейчас, когда смотрю на его красивое самодовольное лицо, по мне бегут мурашки, и я чувствую предательскую дрожь в коленях.

— Ну что, Колесникова, прочистились мозги? — голос Назарова звучит хрипло и насмешливо. Он поднимает с пола фонарь и направляет луч в чёрную пасть прохода. — Или нужен повтор процедуры?

Я отшатываюсь, как от огня, прижимаю ладонь к своим губам. Они действительно распухли.

— Ты… ты… — пытаюсь найти самое обидное, самое язвительное слово во вселенной, но мой мозг отказывается работать, выдавая лишь шумное недоумение. — Ты хам! Ты что, вообще не знаешь, что такое личные границы?!

Он оборачивается, и в его глазах пляшут чёртики. Зараза доволен. Доволен собой и моей реакцией.

— Границы? — хмыкает. — Лена, нас тут пытается убить призрак моего брата, а ты говоришь о границах. Приоритеты, детка. Я спас тебя от нервного срыва. Ты должна сказать «спасибо».

— «Спасибо»?! — издаю звук, средний между визгом и смешком. — Я тебе сейчас устрою «спасибо» своим фонарём по твоему черепу!

Делаю шаг к нему с явно недружелюбными намерениями, но в этот момент из чёрного прохода слышится долгий-долгий скрип. Как будто кто-то там очень медленно открывает огромный, ржавый сундук.

Мы оба замираем. Моя ярость мгновенно испаряется, сменяясь леденящим страхом. Я непроизвольно делаю шаг назад и наступаю ему на ногу.

— Ой!

— Тихо, — хватает меня за локоть и притягивает к себе, гася мой вопль.

Его рука ложится мне на спину, большая и горячая.

— Он же ждёт нашей реакции. Не давай ему этого удовольствия, — говорит это прямо мне в волосы, и дыхание Макара обжигает ухо.

Вся сжимаюсь в комок. Моё сердце колотится где-то в горле, и я готова прилипнуть к нему, как банный лист. Лишь бы не остаться одной.

— Он там… — выдавливаю шёпотом. — Он там?

— Кто? Призрак? — его рука трёт мне спину успокаивающими кругами, и это чертовски приятно. — Нет, Ледышка. Там только пыль, пауки и, я надеюсь, обещанный горячий шоколад, который мы сейчас найдём и распьём за душевное здоровье моего брата.

Из прохода доносится новый звук. Тихий, едва различимый плач. Детский.

Я вжимаюсь в Макара сильнее.

— Ты слышал? — по позвоночнику проносится холодок.

— Слышал, — становится серьёзным. Он отпускает меня, подходит к самому краю прохода и светит внутрь. — Эй! Кирилл! Кончай пугать девушку! Вылезай и дерись как мужчина!

В ответ — язвительный смешок. Прямо у нас за спиной.

Мы резко оборачиваемся. В библиотеке пусто.

— Он везде, — издаю стон.

— Он просто хороший режиссер, — поправляет Назаров. Но его рука снова находит мою и крепко сжимает. — Ладно. Правило номер один в доме с привидениями — никогда не спускайся в подвал.

— Так мы не идём? — во мне вспыхивает надежда.

— Правило номер два — все идиоты всегда идут в подвал. Тебе-то не знать из своих любимых ужастиков. Пошли!

Тянет меня за собой. Я спотыкаюсь о порог, и он ловит меня, не давая упасть. Держит за талию.

— Осторожнее, — его пальцы слегка вдавливаются в мои бока, и Макар смотрит на меня в свете фонаря. — Ледышка, ты нужна целой и невредимой, чтобы было кому читать мне нотации.

— Отпусти, Голиаф! — я пытаюсь высвободиться, но мой протест звучит слабо и неубедительно.

— А вдруг я не хочу? — наклоняется ко мне, и его губы снова оказываются опасно близко. Мой пульс мгновенно подскакивает. — Вдруг мне нравится, как ты висишь у меня на руках?

— Ты совсем спятил, — шепчу я, но не отодвигаюсь.

Он смеётся низко, глубоко, и всё-таки отпускает меня. Но его рука сразу же находит мою, вновь переплетая наши пальцы.

— Держись ближе. И если что — кричи. Мне нравится, как ты это делаешь.

Мы спускаемся по узкой, крутой лестнице. Воздух становится холодным, пахнет плесенью и чем-то ещё… медным. Как кровь.

С каждым шагом темнота сгущается, а тишина становится более зловещей. Наши шаги гулко отдаются в замкнутом пространстве. Я прижимаюсь к руке Назарова, чувствуя, как по спине растекается мороз.

— Макар?

— Что?

— А если там действительно что-то есть?

— Тогда, — останавливается на ступеньке и поворачивается ко мне. Его лицо в полумраке кажется серьёзным. — Тогда я спасу тебя, как принц на белом коне!

Фыркаю, но мне становится чуточку легче.

Лестница закончилась. Подвал огромный. Заставлен старыми ящиками и покрытыми брезентом столами. В центре стоит одинокий стул. А на нём…

На нём сидит кукла. Та самая, безглазая, из коляски. На её коленях лежит старая, потрёпанная книга.

Макар свистит сквозь зубы.

— Ну конечно. Театр одного актера.

Он подходит к кукле и забирает книгу. Это дневник. Страницы пожелтели, чернила расплылись.

— «Он боится только одного, — читает вслух, — того, что хранится в памяти. Ищите там, где началось его падение».

Макар хмурится и перелистывает страницу. А потом деревенеет. Вся его бравада куда-то испаряется, и красивое лицо становится бледным и напряженным.

— Что там? — тревожно спрашиваю.

Не отвечает, просто смотрит на страницу, и его рука сжимает бумагу так, что костяшки белеют.

Я подхожу ближе и вглядываюсь в страницу.

На ней нарисован детский рисунок. Кривой, неаккуратный. Двое мальчишек. Один постарше, второй помладше, с тёмными волосами и дерзкой улыбкой, копия первого. Они держатся за руки. На фоне пожар.