Хэллоуин с Мажором

Глава 10

Лена

Темнота в подвале ощущается уже не просто отсутствием света, а чем-то живым, плотным и душным. Она впитывает звуки, запахи, мысли. И каждый наш шаг по сырому бетону отдаётся эхом, будто за нами крадется кто-то большой и невидимый.

Я иду за Макаром, вцепившись в его куртку. Мои пальцы уже затекли, но не в силах заставить себя разжать их. Он ведёт нас, его фонарь выхватывает из мрака груду старой мебели, покрытую толстым слоем пыли. Воздух пахнет сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым и приторным. Как переспевшие яблоки.

— Замок века, не меньше, — Назаров внезапно останавливается перед деревянной, массивной, обитой железом дверью. Он проводит пальцем по ржавой поверхности, оставляя чёткую полосу. — Интересно, что Кирилл такого ценного тут хранит? Свою коллекцию кукол-убийц?

— Очень смешно, — бормочу я, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этот странный запах. — Может, просто повернём назад? Скажем, что не нашли ключ. Сыграем в невинные жертвы.

Он поворачивается ко мне, и чёрные глаза сверкают в полумраке, а на губах играет та самая ухмылка, что сводит меня с ума. От которой по моей коже бегут предательские приятные мурашки.

— Что, Ледышка, испугалась? — наклоняется ко мне, и его дыхание тёплой волной касается моего лба. — Я думал, ты любишь ужастики.

— Я люблю смотреть их по телевизору, под мягким пледом и с попкорном! — ворчу. — А не лазить по подвалу какого-то психопата!

Назаров смеётся, и его смех откликается теплом у меня на сердце.

— Ну, теперь будет что рассказать внукам. Если, конечно, выберемся отсюда живыми.

Снова поворачивается к двери и начинает её толкать. Дерево скрипит, железо воет, но створка понемногу поддается.

— Помоги, храбрая моя, — бросает мне через плечо. — Пригодится вся твоя сила, накопленная для ударов по моему самолюбию.

Я фыркаю, но прислоняюсь к холодной, шершавой поверхности рядом с ним. Толкаю изо всех сил. От напряжения в висках стучит.

— Ты… вообще… знаешь… что мы ищем? — выдавливаю между усилиями.

— Что-нибудь очень страшное и очень дорогое, — он делает последний толчок, и дверь со скрипом поддается. Мы вваливаемся в следующее помещение. — Чтобы было что потом предъявить брату в счёт морального ущерба.

Мы останавливаемся на пороге, переводя дух. Макар поднимает фонарь и включает.

Комната маленькая, заставленная стеллажами. Но это не книги. На полках аккуратно расставлены… игрушки. Старые, но чистые. Плюшевые зайцы с оторванными ушами, машинки с облупившейся краской, куклы без рук. Они смотрят на нас десятками стеклянных зрачков.

И этот сладкий, приторный запах здесь гораздо сильнее.

— О, — тихо говорю я. — Это жутковато.

Макар не отвечает. Он замер, смотрит на одну из полок. Его лицо стало каменным, напряженным.

— Голиаф? — осторожно касаюсь его предплечья.

Он вздрагивает, словно очнувшись.

— Ничего. Просто… детский сад какой-то.

Но это не «ничего». Я не слепая, вижу, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на шее. Он узнал что-то здесь.

Подхожу к полке, которая привлекла внимание Назарова. Среди игрушек стоит маленькая, потрёпанная фотография в простой рамке. Двое мальчишек. Один — помладше, точь-в-точь юный Макар. Второй — на пару лет старше, с более мягкими чертами лица. Они обнимаются, улыбаются в объектив. Они кажутся такими счастливыми.

На обороте фото неровным детским почерком выведено: «Кирилл и Макар. Лучшие братья на свете».

Сердце сдавливает тисками. Вот оно. То самое «до того, как все сломалось».

— Макар… — я поворачиваюсь к нему.

Он делает вид, что изучает другую полку.

— Не надо, Лена. Не сейчас.

Голос грубый. Он ранен. И я вдруг понимаю, что вся его наглая, мажорская броня — всего лишь щит. От этого. От этой боли.

Я подхожу к нему сзади и осторожно обнимаю, прижимаясь щекой к его спине. Он вздрагивает.

— Ладно, — шепчу ему в куртку. — Просто знай, что я рядом.

Назаров медленно поворачивается ко мне. Его руки опускаются на мои плечи, большие и тёплые. Смотрит на меня, и в его бездонных омутах нет ни ухмылки, ни насмешки. Только усталость и какая-то детская растерянность.

— Он не всегда был таким, — тихо говорит. — Раньше он… он защищал меня. От всех. От всего.

— Что случилось? — очень переживаю за него.

Макар отводит взгляд, его пальцы слегка сжимают мои плечи.

— Позже. Обещаю. Просто… не сейчас.

Я киваю, не настаивая. Мы стоим так несколько минут, и странным образом эта тишина кажется более интимной, чем любой поцелуй.

Внезапно взгляд Макара падает на что-то у меня за спиной. Он хмурится.

— Эй, смотри!

Я оборачиваюсь. На самой дальней полке, прямо за стеклом, стоит не игрушка. Лежит старая тетрадь в кожаном переплете. А рядом с ней маленькая, изящная серебряная подвеска в виде крыла.

Макар подходит, открывает защёлку этим крылом и берёт тетрадь. Он листает её, и его лицо становится всё мрачнее.

— Это его дневник, — говорит наконец. — Юношеский. Полный… всего.

Останавливается на одной из страниц, и глаза Назарова бегут по строчкам. Я вижу, как бледнеет его лицо.

— Что там? — тревожно на душе.

Не отвечает, просто протягивает мне тетрадь.

Строчки выведены нервным, угловатым почерком.

«Он всегда был любимчиком. Папина радость, мамина гордость. А я? Я — тень. Неудачник. Они смотрят на него и видят будущее. Смотрят на меня и видят проблему. Они жалеют меня. Ненавижу их жалость. Ненавижу его за то, что он есть. Иногда думаю… если бы его не стало, они наконец увидели бы меня?»

Ледяная волна проходит по моей спине. Я поднимаю глаза на Назарова. Он стоит, отвернувшись, массивные плечи напряжены.

— Макар… — не знаю, что сказать.

Он резко оборачивается. Его глаза горят.

— Весело, да? Мой собственный брат мечтал, чтобы меня не стало. И всё это время я думал, что это я был гадом.