Хэллоуин с Мажором

Глава 14

Лена

Мы стоим на пороге, и ночной воздух такой свежий, такой настоящий после атмосферы дома, что хочется сделать глоток и бежать без оглядки. Но этот чёртов голос из динамика… Он как крючок, впившийся в сознание.

«Не задерживайтесь!»

Макар закатывает глаза так выразительно, что, кажется, они вот-вот вывалятся из орбит. Проводит ладонью по лицу, и я вижу, как усталость и раздражение борются в нём с каким-то… облегчением?

— Пошли, Ледышка, — его голос хриплый, но снова появились знакомые нотки привычной насмешки. — Надеюсь, приз того стоит. Например, ключи от новой и очень крутой тачки. Или хотя бы годовой запас того самого печенья, что брат воровал у меня из шкафчика в детстве.

Я не могу сдержать улыбку. Он снова шутит. Мой мажор возвращается.

— А может, подарит тебе одну из тех плюшевых игрушек?

— Только если заяц или медведь будет стрелять лазерами из глаз, — Назаров хватает меня за руку, и его пальцы вновь сплетаются с моими. Тепло, уверенность, сила — всё это передаётся мне через простое прикосновение. — Пойдём! Чем быстрее разберёмся, тем быстрее я угощу тебя чем-то вкусненьким.

Мы входим внутрь. Из гостиной льётся тёплый, золотистый свет, так непохожий на мерцающие синие и красные вспышки из кабинета. И тишина. Такая настороженная, будто сам дом затаил дыхание.

Макар пропускает меня вперёд, но его рука не отпускает мою. Он идёт сзади, прикрывает тыл. Его тело — сплошная линия напряжения. Готов в любой момент броситься на мою защиту.

В гостиной никого. На каминной полке, где раньше сидели те самые фарфоровые куклы, теперь стоит небольшая картонная коробка, перевязанная серебристой лентой. Рядом — две блестящие металлические банки с газировкой и… и пирожные с шоколадной глазурью, украшенный по-хэллоуински.

— Объявление о капитуляции? — Назаров отпускает мою руку и осторожно подходит к коробке. Он тычет в неё пальцем, будто ожидая, что она взорвётся. — Или отравленные дары?

— Дай-ка я, — отталкиваю его и развязываю ленту. Сердце стучит не от страха, а от любопытства. — Если умру, ты расскажешь всем, что я погибла героически.

— Обязательно, — хмыкает, но я чувствую взгляд моего мажора на себе. Пристальный, внимательный.

Открываю коробку. Внутри, на мягкой белой ткани, лежит старый, кожаный блокнот, обклеенный детскими стикерами. И записка.

«Макар. Это всё, что осталось от нас настоящих. Не говори, что я никогда ничего тебе не дарил. К.»

Назаров молча берёт блокнот и медленно открывает его. На первой странице — фотографии. Двое мальчишек, обнявшись, смеются в объектив. На следующей — рисунки. Совместные, кривые, смешные. Домики, машины, драконы.

Листает дальше. Вот они чуть старше, на велосипедах. Вот — на фоне школы. Улыбки становятся резче, взгляды — напряженнее. Но они всё ещё вместе.

Макар продолжает листать страницу за страницей. Всё наше сегодняшнее безумие, весь ужас и гнев — всё это куда-то уходит, растворяясь в тихом шорохе бумаги. Его лицо становится другим — нежным, уязвимым, таким, какое я никогда не видела.

— Он… он всё хранил, — наконец произносит, и голос Назарова срывается. — Все эти годы.

Я осторожно кладу руку ему на плечо.

— Может, он не такой уж и монстр?

— Он монстр, — Макар закрывает блокнот и крепко прижимает к груди. — Но он всё же мой брат. И я люблю его.

Он поворачивается ко мне, и в чёрных глазах смесь боли и облегчения.

— Всё это… этот ужасный вечер… это был его кривой, уродливый способ… сказать, что он помнит. Что ему тоже больно. Что он… скучает.

— По-мальчишески, — я улыбаюсь. — Очень по-мальчишески. Надо было просто написать в мессенджере: «Привет, братан, давай помиримся».

Он шмыгает носом и тянет меня к себе. Его объятия крепкие, почти болезненные, но в них нет страсти. Есть потребность держаться. И я обнимаю Макара в ответ, гладя по спине и чувствуя, как бьётся его сердце.

— Спасибо, — шепчет мне в волосы.

— За что?

— За то, что сегодня была со мной. За то, что не убежала. За то, что… ты, а не кто-то другой.

От этих слов по всему телу разливается такое тёплое, сладкое чувство, что, кажется, вот-вот взорвусь от счастья. Я прижимаюсь к нему сильнее, вдыхая его запах — теперь уже знакомый, родной, смешавшийся с пылью и нашим общим страхом.

Внезапно он отстраняется. Сильные руки лежат на моих плечах, а взгляд становится серьёзным.

— Лена. Когда всё это закончится, когда мы выспимся и придём в себя, я хочу пригласить тебя на свидание. Настоящее. Без призраков, братьев-психопатов и подвалов. Только ты и я. Согласна?

Я смотрю в чёрные-чёрные глаза Макара, в которых теперь плещется что-то новое — надежда, неуверенность. И моё сердце с уханьем падает в пятки.

— Только если это будет не шаурма, — говорю я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Я требую чего-то более романтичного. Скажем, острая пицца и просмотр «Крика».

Он смеётся — громко, искренне, и этот звук наполняет всю комнату, сметая остатки былого ужаса.

— Договорились. «Крик», пицца и моё неподдельное восхищение твоим мужеством.

Назаров наклоняется, чтобы поцеловать меня, но в этот момент свет в гостиной меркнет, а из динамика снова доносится голос Кирилла, только тихий, без всякой пафосной театральности:

«Ладно, ладно, прерву этот трогательный момент. Макар, проверь внутренний карман блокнота. И… удачи. Вам обоим».

Мой Голиаф смотрит на меня, я — на него. Потом он медленно открывает блокнот. Внутри, в потайном кармашке на обложке, лежит маленький, ничем не примечательный железный ключ. И ещё одна записка.

«Это от чёрного хода в оранжерее. Там ждёт кое-что, что принадлежит тебе по праву. Твой последний приз. На этот раз — без обмана. Обещаю.»