Хигирамт: Последний сон падшего

Глава 5: Безликая среди теней

***

Кай

Сон навалился вопреки воле, не спрашивая разрешения. Я упустил тот зыбкий, неуловимый миг, когда усталость окончательно подточила контроль, и реальность растворилась в беспросветном забытьи. Тьма здесь была плотной, осязаемой, точно сырая земля. Ни единого звука, ни случайного проблеска света. В этом вакууме я обретал лишь подобие покоя — суррогат тишины, где мрак не выносил приговоров и не требовал ответов. Там, на самом дне безмолвия, голоса прошлого наконец переставали казаться оглушительными.

Но и это затишье обернулось лишь затянувшейся ловушкой.

​Тьма надломилась со стеклянным хрустом, и под черепом полыхнуло багровым. Сцена, выжженная на обратной стороне век, вновь ожила с безжалостной четкостью: крики, рвущие связки, и невозможный, выламывающий кости выбор — убить самому или смотреть, как гаснет тот, кого клялся защищать. Я захлебнулся этим видением, словно ледяной водой. Вспышка — и ладонь свело судорогой, заставив пальцы искать знакомый холод стали. Веки дрогнули, а сердце забилось не в груди, а где-то в старых шрамах, глухо откликаясь на фантомную боль.

Сознание металось в капкане, где каждый вдох приходилось отвоевывать с боем. Но внезапно морок пошатнулся, натолкнувшись на нечто инородное. Слишком мягкое, слишком живое для привычного кошмара.

Тишину вспороло осторожное, едва уловимое движение — шорох, сухой и ломкий, точно шелест старой бумаги. Инстинкты, отточенные десятилетиями, сработали прежде, чем проснулся разум. Для того, кто слишком долго был лишь инструментом в чужих руках, любой звук в темноте — это предвестник удара.

Рывок. Матрас натужно спружинил, принимая на себя вес двух тел. Вторженец рухнул на постель, смятый моим натиском, и я навалился сверху, буквально впечатывая его в измятые простыни. Пальцы стальными обручами сковали тонкие запястья, колено жестко впилось в живот, выбивая из легких остатки воздуха. Все как по учебнику. Все так, как учили в грязных подворотнях Корналиса: перехватить, зафиксировать, вырвать жизнь.

«Ты не посмеешь… Я не дам тебе снова забрать его…» — бессвязный хрип прошлого еще бился в горле, требуя завершить начатое.

— Кай! Это я! Пусти!

Женский голос, пропитанный паникой, разорвал липкий тлен видения. Я замер. Челюсти сжались с такой силой, что хруст отозвался в висках. Реальность возвращалась отрывистыми, болезненными мазками: избыточная тяжесть собственного тела, хрупкость костей под моими ладонями… и запах.

Это не был запах крови или осевшего на губах праха, а нечто живое и тревожно-теплое.

— Кай… Посмотри на меня. Ты дома. Это я, Вайолет. Дыши… слышишь? Просто дыши.

​Этот отчаянный шепот ворвался в грудную клетку, заполняя пустоту в легких. Пальцы, мгновение назад готовые с хрустом выворачивать суставы, начали медленно разжиматься. Но я всё не мог пошевелиться, оглушенный тем, как близко подошел к черте. Чужое лицо проступало сквозь морок мутным, колеблющимся пятном. Темнота перестала быть пустой — она вдруг наполнилась запахом ночного дождя и терпким, горьким цитрусом. Она пахла Вайолет…

«Вайолет?!»

Мир встал на место с раскатистым скрежетом, точно вправленная наживую кость. Пелена перед глазами наконец рассеялась, обнажая уродливую реальность. Я смотрел в упор, втайне надеясь, что в следующую секунду Вайолет растворится, обернется пеплом, и всё это окажется лишь очередным слоем душного, многоуровневого сна.

Я видел, как лихорадочно бьется жилка на ее тонкой шее, как прерывисто, рваными толчками вздымается грудь. Она боялась. И этот страх, едкий, неоспоримый, был направлен на меня — на того, кто прямо сейчас вжимал ее в матрас с неумолимым намерением оборвать жизнь. По позвоночнику полоснула волна обжигающего отвращения к собственной природе. Инструмент сработал безупречно. И я едва не захлебнулся этой победой.

​Наконец я заставил онемевшие пальцы разжаться. Тело выходило из боевого транса неохотно, со скрипом, точно заржавевший механизм; каждая мышца ныла, требуя крови, а не оправданий. Я перекатился в сторону, разрывая этот опасный контакт, и опустился на самый край постели. Спиной к ней. Упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях, я пытался укротить бешено колотящееся сердце.

— Да чтоб тебя… — голос прозвучал как скрежет ржавого наждака о сухой камень. — Вайолет! Какого ангела ты здесь забыла?!

Я влил в этот окрик всю ярость, что продолжала клокотать в горле. Мне было жизненно необходимо, чтобы она ушла. Немедленно. Пока остатки адреналина не толкнули меня на очередное непоправимое безумство.

За спиной послышался шорох, заставив бросить взгляд через плечо. Вайолет села, инстинктивно баюкая изувеченные запястья. На бледной, почти прозрачной коже с неотвратимой отчетливостью проступали темные пятна — уродливые, багрово-синие отпечатки моих пальцев. Проклятье…

​— Пришла уточнить кое-что, — Вайолет честно пыталась придать голосу твердость, но он предательски дрогнул, сорвавшись на последнем слоге.

​Я заставил себя упереться взглядом в стену напротив, в серую, равнодушную кладку. Если задержу взор на её руках, на этих багровеющих метках, еще хоть на мгновение, то разнесу здесь все в щепки — просто чтобы выплеснуть эту ослепляющую злобу на самого себя. Костяшки зудели, требуя почувствовать сопротивление камня или дуба. Чего угодно, лишь бы заглушить память о мучительной податливости плоти под моими пальцами.

​— И это не могло подождать до вечера? — я резко поднялся. Злость оставалась последним убежищем, моим единственным щитом, и я вцепился в нее мертвой хваткой, не позволяя раскаянию прорваться наружу.

— Нет. Это было важно.

​— Важнее того, что я мог покалечить тебя, идиотка?! — рявкнул я, резко оборачиваясь к ней всем телом. В груди клокотало непонимание: откуда в столь уязвимом создании берется это безумное, граничащее с безрассудством упрямство?

​— Уже покалечил, — она вскинулась, точно раненая птица, и в её глазах, ореховых с золотыми искрами, полыхнул настоящий огонь. — Вчера — швырнул о стену, сегодня — едва не придушил в этой постели. Хочешь продолжить завтра? Ты только скажи время и адрес, Кай!