Хочу, чтобы ты смотрел

Наблюдатель

Я всегда знала, что на меня смотрят. Не просто замечают — именно смотрят. Долго. Жадно. Как будто я — единственный яркий объект в их сером мире, и если отвести взгляд хоть на секунду, то я исчезну, растаю, как мираж.

Обычно это были быстрые, обжигающие взгляды: те, что скользят по ногам, по губам, по вырезу кофты и возвращаются к глазам с таким видом, будто уже всё решили. От них у меня по спине бежали мурашки — смесь отвращения и странного, почти наркотического удовольствия. Противно — потому что я чувствовала себя вещью, выставленной на витрину. Сладко — потому что эта вещь была желанной. Очень желанной. И я это знала.

Я привыкла к этому ощущению лет с четырнадцати, когда грудь вдруг выросла за лето, а мальчишки в классе начали спотыкаться о собственные ноги, стоило мне пройти мимо. Привыкла — и научилась пользоваться. Лёгкая улыбка в нужный момент, чуть дольше выдержанный взгляд, небрежный жест пальцами по волосам — и вот уже двое-трое готовы перегрызть друг другу глотки только за то, чтобы оказаться тем, кого я выберу сегодня вечером.

Ох, это чувство власти: быть центром, вокруг которого вращаются чужие желания, чужие фантазии, чужие маленькие трагедии.

Мне нравилось быть той, за кого дерутся. Той, кого хотят украсть взглядом, унести в карман, как фотографию, и потом часами разглядывать в темноте, когда никто не видит. Той, из-за кого кто-то сегодня не заснёт, а кто-то будет писать мне в три часа ночи тупые сообщения вроде «ты не спишь?» — хотя прекрасно знает, что я сплю, но всё равно проверяет, вдруг повезёт.

Это была моя территория. Моя игра. Мои правила.

Пока не появился он.

Странный, нелепый — явно безумный.

И при этом он был… неправдоподобно красив.

Не той грубой, спортивной красотой альфы, как у Дениса и его друзей. Но и не похож на задротов, которые прячутся за книгами и ноутбуками. Он был другим. Словно сошёл со старой музейной фотографии или с постамента в каком-нибудь забытом зале античного искусства. Высокий, слишком худой — узкие плечи, длинные пальцы, которые казались созданными не для клавиатуры или руля, а для того, чтобы держать свиток или лиру. Светлые волнистые волосы падали на лоб мягкими, чуть влажными прядями. Профиль — отточенный, как на старинной монете: прямой нос с едва заметной горбинкой, высокие скулы, губы тонкие, но совершенные. А глаза… глаза были светло-серые, почти прозрачные, и в них не было ни тени той обычной мужской жадности. Он выглядел так, будто пришёл из какого-то другого века — из тех времён, когда боги ещё спускались на землю и оставались слишком долго, отчего их красота становилась пугающей.

Он не играл по моим правилам. Он вообще не играл. Он просто… смотрел. Как будто я — не женщина, не трофей, не объект желания, а что-то другое. Что-то, что нужно не завоевать, не украсть, а просто…

Я не знала, что это.

Он не подходил близко. Никогда не улыбался. Не пытался заговорить, не подмигивал, не делал ничего из того дурацкого репертуара, который я видела тысячу раз. Просто стоял. На остановке через дорогу. У дальнего входа в корпус. На противоположной стороне улицы, когда я выходила из метро. Всегда на одном и том же расстоянии — достаточно далеко, чтобы я не могла сразу подойти и наорать, и достаточно близко, чтобы я не могла притвориться, что его нет.

Сначала я думала — совпадение. Потом — что он просто странный тип. Потом начала специально проверять. Меняю маршрут — он там. Выходила на десять минут раньше — он уже ждёт. Однажды ночью, когда я не могла уснуть, подошла к окну и выглянула вниз. Он стоял под фонарём у моего подъезда. Смотрел прямо в моё окно. Я одёрнула штору так резко, что чуть не сорвала карниз. Сердце колотилось где-то в горле. Я почувствовала сразу всё: злость, страх и какое-то мерзкое, стыдное возбуждение от мысли, что кто-то настолько одержим именно мной.

После той ночи я стала ловить себя на том, что думаю о нём чаще, чем хотелось бы. Не о Денисе, не о его крепких руках, иногда слишком грубых, и уверенной ухмылке — а о нём. О том, как он стоит неподвижно, как будто ветер и холод ему безразличны. О его лице — слишком совершенном, слишком далёком.

Я злилась на себя. Злилась по-настоящему, до дрожи в пальцах. Потому что в голове начинали прокручиваться картины, от которых становилось жарко и стыдно одновременно.

Я представляла, как подхожу к нему ближе. Как он не отводит взгляд — никогда не отводит. Как я поднимаю руку и касаюсь его щеки — холодной, гладкой, почти неживой. Он не вздрагивает. Не улыбается. Просто смотрит, пока мои пальцы скользят по его шее, вниз, к ключицам, которые проступают под тонкой тканью рубашки, как края сломанного крыла. Я представляла, как его длинные, аристократические пальцы наконец касаются меня. Не грубо, не жадно, как Денис. Медленно. Словно он изучает каждую клетку моей кожи, как будто я — экспонат, который ему доверили охранять.

В этих фантазиях он не говорит ни слова. Только смотрит. И от этого взгляда у меня подкашиваются ноги, дыхание сбивается, а между бёдер становится влажно и горячо — быстрее, чем от любых прикосновений всех моих нынешних и предыдущих ухажёров. Я представляла, как он прижимает меня к стене подъезда, к холодному бетону, и его тело — худое, почти невесомое — оказывается неожиданно тяжёлым, твёрдым. Как его губы касаются моей шеи. Как его рука скользит под мою юбку, длинные пальцы раздвигают ткань белья, и он входит в меня одним медленным, неотвратимым движением — без слов, без стонов, только с тем же пристальным, немигающим взглядом.