Хочу мужа с гарантией. Часть 2

Эпилог

«Не обременяй себя слишком долгими, пылко и

много обещающими ухаживаниями. Ибо женщина,

став женой, припомнит все обещания, данные ей

в порыве необузданного желания обладать ею.

Хочешь получить жену, но не хочешь раздоров?

Тогда приди к ней и забери её по праву сильного»

(Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Их с Санитой не трогали до самого вечера. И весь следующий день. За это время они наговорились, наплакались, настроили кучу планов мести. Трижды их перестроили и устроили поминки. Короче, выплеснули друг дружке всю горечь свалившейся на их головы потери – посторонним её доверять не хотелось. Поэтому из покоев вдовы Них-Гадара были изгнаны все – включая взбунтовавшуюся Хуни. Они бы и Тамиту выставили – дабы эта вредина не мешала своими редкими, но едкими комментариями – но Дочь Смерти в принципе штучка не выставляемая. Пришлось терпеть.

Поскольку Саните спиртное противопоказано, в первый день Шайтала налакалась за двоих.

Весь второй день добровольного заточения они тихонько сидели в гостиной и вспоминали. Всё подряд. Детство Таларуховны, детство Киры, детство Саниты, родителей каждой, девичьи мечты, разочарования, мужчин, в которых влюблялись, вещи, которые терпеть не могли. Только тогда Царовны с Хуни и могли проникнуть к затворницам, когда приходилось тех кормить. Но тотчас вновь изгонялись.

Подлинное горе не терпит суеты и шума соболезнований. Его не выставляют напоказ. О нём не говорят – его запирают в сердце, болтая о чём угодно, только не о том, что раздирает душу. Именно в этот день обе осознали себя родственными душами, а не просто родственницами. И, казалось, боялись расстаться, дабы не потерять драгоценное ощущение, вынося его во внешний мир.

Уединение скорбящих вдов нарушили только к вечеру. Цараф – единственный, кто осмелился – ввалился к засидевшимся горемыкам с животрепещущей новостью: правитель Нихура принял клятвы верности старейшин запада, востока и юга. А также одного из северян – остальные трое объявили ему войну. Так что спокойной жизни наступил конец. Реакция Саниты была молниеносной:

– Я возвращаюсь в деревню.

– Не веришь, что отец сумеет тебя защитить? – удивился её решению Цараф, отжав у госпожи остатки вина.

– Я вообще никому не верю, – безапелляционно заявила вдова прежнего правителя и дочь нового. – Власть и война сильно меняют мужчин. Пускай сначала закончат воевать и наведут порядок. А до тех пор я буду жить у Детей Ба. Мне сам Патриарх разрешил.

– Надо же, – криво усмехнувшись, покачал головой старый тигр. – Значит, Приобщённые знали, чем кончится дело, если заранее тебе это позволили.

– И мы с тобой знали, – напомнила Шайтала их давний разговор о грядущих временах кровавого переустройства мира, которым подошёл срок. – Так что мы обе возвращаемся.

– Госпожа Санита хоть сейчас, – вытирая обмоченные в вине усы, возразил Цараф. – А у тебя не выйдет.

– Я туда больше не пойду, – заупрямилась Шайтала.

Сердцем чуяла: если снова заманят в Круг, затянут в какие-нибудь передряги. Нет уж: умерла, так умерла. Она едет домой и…

– Пойдёшь, – отмахнулся Цараф. – Сам Верховник Аира-Создателя велел тебе явиться. Ты у нас, конечно, на особом положении. Но, думаю, не станешь зазря гневить Приобщённых.

– Зазря не стану, – вздохнув, признал его правоту невольник пригула. – Но, сначала провожу невестку. Хочу своими глазами увидеть, что её тут не задержали под любым предлогом.

– Я готова, – тут же поднялась из кресла Санита.

И посмотрела на дремавшую у камина Дочь Ба. Не открывая глаз, Тамита мурлыкнула:

– Уже здесь.

Незнакомая Шайтале серебряная кошка запрыгнула в окно и замерла, ожидая объяснений: какого демона её сорвали с маршрута и вызвали в эту дыру?

– Верни её, – коготь Тамиты уставился на Саниту.

– До встречи! – едва успела чирикнуть та, прежде чем демон подхватил её и вывалился обратно в окно.

Шайтала заглянула в опустошённый кувшин, увидела сиротскую лужицу на донышке и поняла, что пора идти сдаваться. Вызванная подмога тотчас взялась за дело. Пока Царовны выгребали из гардероба остатки вещей госпожи, Хуни повела ту отмываться. После чего скрутила на её голове влажные волосы – сушить было некогда. Рядиться во вдовий наряд Шайтала отказалась категорически: её официальный траур по Гадару окончен. Оделась, как привыкла в последнее время: скромно и удобно. Никаких побрякушек – не перед кем красоваться. И направилась на аудиенцию, по пути решив сбросить с плеч ещё одну проблему.

– Я возвращаюсь навсегда, – объявила она своим девчонкам, спускаясь по лестнице. – Хуни, радость моя, тебе всегда нравилась жизнь во дворце. Да и твоя семья рядом с крепостью. Ты можешь остаться. Чтобы не горевать в разлуке с ними: ты у нас цветочек нежный.

– Прям, уж такой нежный, – насупившись, пробурчала девчонка.

Однако, и без микроскопа видно: она, конечно же, останется. Горожанке, жившей во дворце с десяти лет, невмоготу скучать в провинциальной крепости, где у неё и забот-то почти нет. Вскоре Них-Юсуд перетащит во дворец свой гарем. Нетрудно представить, что за акулы водятся в аквариуме высокородного красавца и вдовца. А теперь, когда он ещё и возвысился, эти акулы моментально мутируют в касаток. Веселуха во дворце начнётся – не приведи Троесущий!

– Ты самая удачная моя находка, – остановившись, от души похвалила девчонку Шайтала и, не теряя времени даром, попрощалась: – Просто помни: если случится беда, не стесняйся и не бойся попросить у меня помощи.

Хуни хлюпнула носом – в её глазках отражалась яростная борьба между желаниями остаться во дворце и оставаться верной любимой госпоже.