Ходячие мертвецы.Эверест.

1. ТОТ, КТО ВСТАЛ

Лёд держал его двадцать восемь лет.

Он лежал в на склоне Юго-Восточного хребта на высоте 8480 метров, левым боком к скале, правой рукой вцепившись в обрывок верёвки. Вокруг него за десятилетия наросла ледяная корка толщиной в ладонь. Альпинисты, проходившие мимо, называли его «Зелёные ботинки» — по обуви, которую он надел в последний день своей жизни.

Его лицо почернело и усохло. Глаза ввалились, губы стянулись в оскал. Внутри не осталось ни воды, ни крови, ни воздуха — только замороженные ткани, похожие на старую кожу. Он не думал, не чувствовал, не помнил. Его тело было вещью. Ориентиром. Частью горы.

Первое, что дрогнуло, — правый указательный палец.

Дёрнулся, как лапка мёртвого паука, когда по ней пропускают ток. Потом рука сжалась в кулак — медленно, с хрустом ледяных кристаллов, ломающих суставы. Ледяная корка треснула. Рука освободилась.

Никакой мысли. Никакой души. Только древний, доставшийся от первых рептилий, примитивный код: встать, двигаться, тепло.

Лёд трескался по всему телу. «Зелёные ботинки» разогнул спину — позвонки хрустнули, как сухие ветки. Голова оторвалась от скалы, застывшая шея издала звук ломающегося пластика. Его тело село. Снег посыпался с плеч.

Глаза не видели. Они давно превратились в две изюмины, покрытые льдом. Но он чувствовал. Там, внизу, за сотни метров, за скалы и ледопады, пульсировало тепло. Много тепла. Тепло, которое манило, как свет манит мотылька.

«Зелёные ботинки» встал.

Правая нога отказала сразу — колено было раздроблено старым падением. Опёрся на левую, шагнул, упал. Встал снова.

Ледоруб, зажатый в левой руке, вмёрз в перчатку намертво. Он волочил его за собой, и металл звенел по камням.

Внизу, в двухстах метрах, лежала следующая мёртвая женщина в пурпурной куртке. Её тело было целее, но тоже вмерзло в лёд. Когда «Зелёные ботинки» проползал мимо, она дёрнулась. Её правая рука оторвалась от склона и схватила его за ботинок.

Он не обратил внимания. «Зелёные ботинки» полз дальше. Его примитивная навигация не включала сородичей — только тепло. Живое тепло.

Женщина в пурпурной куртке начала выдираться из льда сама. Её движения были неуклюжими, как у новорождённого жеребёнка. Она не понимала, зачем встаёт. Просто вставала и пошла за ним.

Через час их было пятеро.

Через два — пятнадцать.

Они спускались гуськом, не глядя друг на друга, не издавая ни звука. Некоторые потеряли конечности по пути — руки отваливались от старости, ноги переламывались на камнях. Но они продолжали двигаться. Даже те, кто превратился в обрубок, — они отталкивались от снега культями, оставляя за собой полосы, которые тут же заметались снегом.

Тела не чувствовали холода, ведь сами были холодом.

На высоте 8000 метров ветер стих. И тут он — тот, кто был когда-то человеком в зелёных ботинках — впервые уловил запах. Не запах — вибрацию. Голоса. Живые голоса, смех, лязг посуды, гул генератора.

Лагерь IV.

Там были они. Тёплые.

Он ускорился.

Позади него, переваливаясь, как стадо слепых зверей, шли остальные. Их ноги — или то, что от них осталось — мерно стучали по льду. Стук. Пауза. Стук. Пауза.

Первый живой, который их заметил, был молодой шерпа по имени Дава. Он вышел из палатки помочиться, застегнул молнию на куртке, поднял голову — и замер.

— Охринеть!!, — выдохнул он.

Из темноты, подсвеченные снизу фонарями лагеря, на него шли и ползли тела. Безликие, сосульчатые, некоторые с открытыми ртами, полными льда. Впереди полз —старый знакомый «Зелёные ботинки».

Дава попятился, нащупал рацию.

— Лагерь IV, это Дава. У нас… у нас гости.

— Какие гости? — отозвался сонный голос координатора.

— Мертвецы, они спускаются с Эвереста!!!.

Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент первый труп ступил на территорию лагеря. Ледоруб, вмёрзший в его руку, звякнул о кислородный баллон. Звук был резкий, как выстрел.

Дава закричал.

Труп не обратил внимания. Он полз на тепло — на красную нейлоновую палатку, из которой лился жёлтый свет и пахло кипящим шоколадом. Другие прошли мимо Давы, не повернув головы. «Зелёные ботинки» ткнулся лицом в стенку палатки, нащупал молнию, дёрнул.

Внутри спали четверо американских альпинистов.

— Эй! — заорал один из них, просыпаясь. — Какого чёрта?

Труп заполз внутрь.

Он не хотел их убивать. Он не хотел ничего. Он просто искал источник тепла, а источником был спящий человек. Труп накрыл его собой, как одеялом, прижимаясь холодной, твёрдой грудью к живой, пульсирующей груди.

Американец забился, закричал, начал отталкивать. Ледяные пальцы вцепились в его куртку. Тогда американец ударил. Кулак попал в лицо трупа, и нижняя челюсть отвалилась и покатилась по полу палатки.

Труп на секунду замер. В его повреждённом, баснословно древнем мозгу что-то щёлкнуло. Удар. Препятствие. Угроза. Инстинкт защиты включился так же примитивно, как инстинкт тепла.

Он поднял ледоруб.

И опустил.

Кровь брызнула на нейлон, горячая, парящая на морозе. Труп подумал секунду, потом развернулся и выполз из палатки. Его работа здесь была не убивать. Его работа была идти дальше. Туда, где ещё больше тепла. Туда, где внизу, за много километров, светились огни Намче-Базара, Луклы, Катманду.

Он пополз к краю лагеря и начал спуск по ледопаду.

За ним, оставляя в снегу кровавые отпечатки ладоней, ползли, ковыляли, переваливались остальные.

Никто из них не обернулся на крики, доносившиеся из разорванной палатки.

Никто из них не услышал выстрелов, которые через десять минут разбудили весь лагерь.

Они просто шли.

Вниз. К теплу. К дому.