Холодное небо

Глава 7. Анатомия Титана

Пока трое заговорщиков совершали свою ночную вылазку, отец Алексей тоже не спал. Он стоял на коленях в пустом, тёмном храме перед алтарём. Его молитва в эту ночь была долгой и трудной. Он молился не о себе и не о своей пастве. Он молился о мире, который, как он чувствовал, стоял на пороге чего-то неведомого.

Его дневные поиски не дали результатов. Ни в больнице, ни в полиции никто не видел «странных и потерянных». Жизнь в Заре-17 текла своим чередом, лениво и предсказуемо. Но то ночное чувство чужого, одинокого присутствия не отпускало его. Наоборот, оно усиливалось. Он начал ощущать его не только в себе, но и в окружающем мире. В том, как тревожно кричали вороны на церковном дворе. В том, как беспокойно спали старики, жаловавшиеся ему на плохие сны. В самом воздухе, который казался наэлектризованным ожиданием.

Он был человеком, привыкшим доверять своей интуиции, отточенной годами молитвы. И она говорила ему, что аномалия никуда не делась. Она просто затаилась. Скрылась. И это было ещё опаснее. Потому что то, что скрывается, боится. А тот, кто боится, может быть загнан в угол.

Отец Алексей не знал, что именно он должен делать. Он не мог пойти к людям и сказать: «Братья и сестры, я чувствую, что среди нас скрывается гость из иного мира, давайте будем к нему милосердны». Его бы сочли сумасшедшим. Его оружием была не проповедь, а тишина. Наблюдение. И молитва.

Он просил не о чуде. Он просил о мудрости для себя и о милосердии для других. Он молился о том, чтобы, когда тайна неизбежно выйдет на свет, люди в первую очередь увидели в ней не угрозу, а чудо. Не врага, а заблудшую душу. Он понимал, что шанс на это ничтожно мал. Но именно за такие ничтожные шансы и стоило молиться.

Он был как смотритель маяка, который ещё не знает о приближающемся шторме, но уже чувствует изменение в поведении моря и криках чаек. Он готовил свой светильник, не зная, какому кораблю и в какой тьме ему предстоит указать путь.

***

Путь обратно в город был медленным и нервным. «Москвич», перегруженный сверх всякой меры, полз по ночной дороге со скоростью черепахи. Каждая кочка отдавалась глухим, тяжёлым ударом, и Дмитрию казалось, что задняя ось вот-вот сломается.

Наконец, они добрались до дома Константина Сергеевича. Теперь им предстояла самая сложная часть — перенести стокилограммовый груз из машины в подвал.

— Через подъезд — исключено, — сразу сказал Артемьев. — Соседи увидят. Только через окно.

Окно его подвала было маленьким, узким, расположенным почти на уровне земли. Протащить через него такой громоздкий объект казалось невозможным. Но Самус, осмотрев его, лишь кивнула. Она снова взяла командование на себя.

Она жестами объяснила план. Сначала — верёвки. Они обвязали ранец, оставив длинные концы. Затем Дмитрий и Константин Сергеевич, напрягая все силы, подтащили его к самому окну. Самус, легко спрыгнув в приямок, открыла окно изнутри и заняла позицию в подвале.

— Давай! — скомандовал Дмитрий.

Они с Артемьевым начали медленно опускать ранец в приямок, удерживая его на верёвках. Самус, стоя внизу, направляла его, поворачивая под нужным углом, чтобы он прошёл в узкий проём. Это была ювелирная работа, требовавшая миллиметровой точности и огромной силы. Несколько раз ранец застревал, и им приходилось вытаскивать его и начинать заново.

Наконец, после получаса борьбы, скрипа металла о бетон и сдавленных ругательств Дмитрия, ранец с глухим стуком опустился на земляной пол подвала. Операция была завершена.

Они стояли в подвале, тяжело дыша, грязные, покрытые потом и землёй. Вокруг них царил привычный мир Константина Сергеевича: стеллажи с книгами, старый самописец, карта звёздного неба на стене. И теперь посреди этого мира стоял он. Инопланетный доспех. Артефакт, который нарушал все законы этого уютного, упорядоченного мирка.

— Ну вот, — выдохнул Артемьев, устало опускаясь на старый стул. — Теперь он в безопасности.

Дмитрий подошёл и снял с доспеха брезент. Теперь, в свете единственной лампочки, они могли рассмотреть его как следует. Он был покрыт царапинами и вмятинами — шрамами от неизвестных им битв. В одном месте броня была пробита чем-то, что оставило оплавленные, почерневшие края. Это не был парадный мундир. Это была рабочая одежда солдата, прошедшего через ад.

Самус подошла к своему доспеху. Она провела рукой по его поверхности, стирая грязь. В её прикосновении была усталость, горечь, но в то же время — нежность. Это была не просто машина. Это была часть её.

Она повернулась к ним.

— Work, — сказала она. Работа.

Она не собиралась отдыхать. Она собиралась немедленно приступить к его воскрешению.

И они поняли, что всё, что было до этого — ночные бдения в гараже, зарядка конденсаторов — было лишь прелюдией. Настоящая работа начиналась только сейчас. Им предстояло не просто «подзарядить» броню. Им предстояло её отремонтировать. Здесь, в этом старом подвале, используя примитивные земные инструменты и гений трёх отчаянных людей.

Константин Сергеевич посмотрел на свой самописец, потом на инопланетный доспех. Его тихая научная жизнь закончилась. Началось нечто невообразимое. Он устало улыбнулся. Кажется, на пенсии ему скучать не придётся.

***

Подвал Константина Сергеевича на следующие несколько недель превратился в самую секретную и самую продвинутую мастерскую на планете Земля. Днём это было всё то же убежище старого учёного, пахнущее книжной пылью. Но каждую ночь, когда город засыпал, оно преображалось. Тусклая лампочка под потолком сменялась ярким светом нескольких прожекторов, которые принёс Дмитрий. Тишина уступала место тихому гудению приборов, щелчкам инструментов и негромким голосам трёх заговорщиков.

Самус действительно знала, что делать. Её доспех, созданный гением расы Чозо, был не монолитным истуканом, а сложнейшим модульным конструктором. Каждая пластина, каждый сервопривод, каждый кабель были спроектированы так, чтобы их можно было демонтировать и заменить, имея лишь базовый набор инструментов и доступ к интерфейсу. Более того, в её комлинке хранились полные технические схемы, инструкции по ремонту и протоколы диагностики для каждой системы.