Холодное небо

Глава 10. Второе Рождение

То, что началось после этой ночи, вошло бы в секретные анналы истории человечества под кодовым названием «Проект «Колыбель». Такое имя ему дал сам Воронов. Земля была колыбелью человечества. И теперь она должна была стать колыбелью для своего первого инопланетного союзника.

Переезд был быстрым и тихим. Под покровом ночи два неприметных грузовика без опознавательных знаков подъехали к дому Артемьева. Группа спецназовцев в штатском, двигаясь с эффективностью призраков, за несколько минут перенесла из подвала доспех Самус и всё оборудование из гаража Дмитрия, включая разобранный резонатор. Самус, Дмитрий и Константин Сергеевич сели в бронированный микроавтобус с затемнёнными стёклами. Когда они выезжали из города, Самус в последний раз посмотрела на огни Зари-17 — места, которое стало для неё одновременно и тюрьмой, и спасением.

«Объект-4» оказался не просто бункером. Это был целый подземный город, город науки и военных технологий. Десятки этажей, уходящих вглубь гранитной скалы. Лаборатории, компьютерные центры, жилые блоки, оружейные мастерские. Здесь их ждали.

Их встретил не только Воронов, но и целая группа людей, которых генерал представил как «своих лучших». Это были ведущие инженеры из «Росатома», лучшие программисты из Сколково, материаловеды из засекреченных НИИ. Все они были вырваны из своей обычной жизни под предлогом срочных государственных испытаний. Никто из них не знал всей правды, но все понимали, что происходит нечто экстраординарное.

Когда им представили Самус, а затем показали её доспех и «чёрный ящик», в стерильной тишине лаборатории повисло потрясённое молчание. Учёные, привыкшие к формулам и графикам, столкнулись с живым воплощением своей самой смелой мечты.

И началась работа. Невероятная, круглосуточная, вдохновенная работа.

***

Для Константина Сергеевича Артемьева прибытие в «Объект-4» было не просто перемещением. Это было возвращение. Возвращение домой после двадцатилетней ссылки.

Когда он вошёл в главный аналитический центр — огромное круглое помещение, стены которого были живыми экранами с данными, — его встретила тишина. Десятки людей в военной форме и штатском, сидевшие за пультами, обернулись. И он увидел знакомые лица. Поседевшие, постаревшие, но знакомые. Его бывшие коллеги. Его ученики. Те, кто когда-то смеялся над его теориями. И те, кто втайне продолжал в него верить.

Вперёд вышел седовласый академик в форме полковника, Пётр Воробьёв, когда-то бывший его лучшим аспирантом. Он подошёл к Артемьеву, посмотрел на него долгим, полным уважения взглядом и протянул руку.

— С возвращением, Константин Сергеевич, — сказал он просто, но в этом простом приветствии было всё: и извинение за годы неверия, и признание его правоты, и радость от встречи.

Артемьева провели к его новому рабочему месту. Это не был стол в углу. Это был центральный пульт, место руководителя научной группы. Ему предоставили неограниченный доступ ко всем данным, ко всем ресурсам, о которых он не мог и мечтать в своём подвале. Его старые, пожелтевшие чертежи и расчёты, которые он привёз с собой, были немедленно оцифрованы и легли в основу работы десятков лучших физиков-теоретиков страны.

Он снова был в своей стихии. Но это был не тот Артемьев, которого они помнили. Двадцать лет одиночной работы, отточив его ум, лишили его академического снобизма. Он говорил просто, понятно, объясняя сложнейшие концепции на пальцах. Он не командовал, а сотрудничал.

— Нет, нет, молодой человек, — говорил он молодому лейтенанту-программисту, который бился над моделированием поля резонатора. — Вы пытаетесь решить уравнение в лоб. А природа ленива, она всегда идёт по пути наименьшего сопротивления. Посмотрите сюда… — и он начинал выводить на голографическом экране формулы, которые заставляли замирать от восхищения даже самых опытных учёных.

Он стал сердцем и мозгом направления «Копьё». Он и Дмитрий.

Для Дмитрия это было похоже на сон. Ещё неделю назад он был непризнанным гением в гараже. А теперь он стоял в центре самой продвинутой лаборатории в стране, и седовласые академики с мировыми именами слушали его, затаив дыхание. Его кустарный резонатор, который он привёз в разобранном виде, был окружён консилиумом инженеров, как редчайший бриллиант.

Сначала они отнеслись к нему со скепсисом. Но когда Дмитрий, используя лишь доску и маркер, за полчаса вывел полную теоретическую базу своей установки, показав, как он пришёл к своей идее, скепсис сменился шоком, а затем — бурным восторгом.

— Этот парень… он решил проблему, над которой наш институт бьётся уже десять лет, — прошептал один из инженеров-ядерщиков своему коллеге. — Он сделал это в гараже. С помощью осциллографа и старого магнитофона.

Дмитрий не чувствовал гордости. Он чувствовал, что наконец-то нашёл своих. Он говорил с этими людьми на одном языке. Он предлагал безумную идею, а они не крутили пальцем у виска, а тут же начинали просчитывать её, предлагать улучшения, находить решения. Его интуиция, помноженная на их ресурсы и опыт, давала невероятный синергетический эффект.

Самым большим потрясением для него стало, когда в одну из лабораторий доставили оборудование, присланное по «международному обмену». На ящиках стояла маркировка: «MIT Lincoln Laboratory». Американцы. Они прислали свой экспериментальный сверхпроводящий соленоид, который идеально подходил для фокусировки поля. В другом ящике лежали образцы метаматериалов из Шанхайского института оптики и точной механики.

Дмитрий смотрел на эти сокровища со всего мира, собранные здесь, чтобы довести до ума его изобретение, и понимал, что он стал частью чего-то гораздо большего, чем просто проект по обороне. Он стал частью первого, робкого шага человечества в новую, объединённую эру.

Всё это время Самус была рядом. Она не вмешивалась в их работу над резонатором, лишь изредка консультируя по вопросам энергетики. Её главной задачей был её доспех. И её лабораторией стал огромный сборочный цех в самом сердце бункера.