Холодное небо

Глава 19. Звуки Жизни

Возвращение было не вспышкой, а медленным, мучительным рассветом. Сначала не было ничего. Только тьма. Пустота. Тишина, которая была не отсутствием звука, а его полным, абсолютным поглощением. Это была тишина смерти, и она была ей знакома. Она уже бывала здесь раньше. На Зебесе, когда Материнский Мозг почти убил её. На SR388. Эта пустота была её старым, нежеланным спутником.

Но затем, сквозь эту бесконечную черноту, начали просачиваться звуки.

Сначала — один. Монотонный. Ритмичный. Пик… пик… пик… Она не знала, что это, но её тренированный мозг зацепился за этот ритм, как утопающий за соломинку. Это был порядок. Это была система. А где есть система, там есть жизнь.

Затем появились другие звуки. Приглушённые. Далёкие. Голоса. Она не разбирала слов, они были лишь гулом, похожим на шум прибоя. Но в этом гуле были интонации. Тревога. Надежда. Усталость.

Постепенно тьма начала редеть, сменяясь туманом. И в этом тумане начали вспыхивать образы. Обрывки. Фрагменты.

…яркий свет прожекторов, бьющий в лицо… ощущение холода, когда её, беззащитную, извлекли из разбитой брони… чьи-то руки, сильные, но осторожные, разрезающие её Нулевой костюм… укол иглы в вену…

Она не чувствовала боли. Она была лишь наблюдателем. Призраком, смотрящим на то, что делают с её телом.

…голос. Тот самый, что принадлежал Дмитрию. Отчаянный. «Пожалуйста… ты должна нам довериться… ещё один, последний раз»… ощущение чужого, тёплого прикосновения к её руке… и её собственная воля, последний иссякающий импульс, который она отправила в систему, передавая контроль…

Она помнила это. Это было её последнее осознанное действие. Акт абсолютного, безоговорочного доверия. Она отдала свою жизнь в руки этих странных, хрупких существ.

…снова голоса. Много. Они спорили. Обсуждали. Она не понимала слов, но улавливала суть. «Давление падает…», «Кровопотеря критическая…», «Мы её теряем…». Она слышала их отчаяние. И она знала, что умирает. Она приняла это. Это был хороший бой. Она отомстила. Она защитила их. Достойный конец для воина…

Но она не умерла.

Что-то изменилось. В её венах, вместе с холодом плазмозаменителей, вдруг появилось тепло. Живое. Настоящее. И вместе с этим теплом пришли… сны.

Это не были её сны. Её сны всегда были кошмарами. Огонь. Смерть. Глаза Ридли. Эти же были другими. Яркими. Наивными. Она видела себя. Но не такой, какой она была. Она видела себя на картинках, нарисованных с восторгом и обожанием. Она видела себя в броне, стоящей на вершине горы, как непобедимая богиня. Она видела себя летящей сквозь звёзды на красивом, белом корабле. Это были сны о герое. Сны мальчика, который верил в легенду.

Она не знала, откуда они. Но эти сны, это тепло, эта чужая, но такая искренняя вера, — они стали якорем, который удержал её на краю бездны. Они тянули её обратно. К свету. К жизни.

Звуки становились всё отчётливее.

»…давление стабилизируется… пульс в норме… она будет жить…»

Это был голос врача. Усталый, но довольный.

»…она невероятная, Костя. Даже её организм… он борется. Скорость регенерации в три раза выше, чем у обычного человека. Гены Чозо… это не просто слова…»

Это был голос Воронова. В нём было восхищение.

»…она спит. Просто спит. Ей нужно время…»

Это был голос Дмитрия. Он был рядом. Она чувствовала его присутствие почти постоянно. Он часто говорил с ней, когда думал, что она не слышит. Рассказывал ей о своём дне. О новостях. О том, как продвигается работа над «Экскалибуром». О том, что пираты на орбите затихли, напуганные смертью своего лидера. Он просто говорил. И его голос был для неё успокаивающим фоном. Баюкал. Охранял.

Она начала чувствовать. Своё тело. Оно было слабым, тяжёлым, но оно было её. Она чувствовала мягкость матраса под спиной. Тепло одеяла. И лёгкое, едва заметное покалывание в вене, куда была подключена капельница.

Она решила, что пора.

Она приложила усилие. Неимоверное. Словно пыталась сдвинуть планету. Она приказала своим векам открыться.

И они подчинились.

Сначала мир был расплывчатым, размытым пятном света. Затем он начал обретать фокус.

Она увидела потолок. Белый. С датчиками и лампами.

Она медленно повернула голову.

Комната. Небольшая, стерильная. Медицинский отсек. Рядом с её кроватью — стойка с капельницами и монитор, на котором ровными, спокойными линиями бился её пульс.

В кресле у кровати, уронив голову на грудь, спал Дмитрий. Он был одет в ту же одежду, что и вчера, или позавчера. Она не знала, сколько времени прошло. Рядом с ним на столике лежала книга. «Основы теоретической физики».

Она была не одна.

Она попробовала пошевелить рукой. Получилось. Она была слаба, но она была цела. Она осторожно коснулась своего живота. Под тонкой тканью больничной рубашки она нащупала повязку. Рана была там, но она больше не болела.

Она снова посмотрела на спящего Дмитрия. На его уставшее, осунувшееся лицо. Он был здесь. Он охранял её сон.

Она не стала его будить. Она просто смотрела на него. На этого странного, неловкого, гениального мальчика из другого мира, который стал для неё… кем? Другом? Спасителем? Она не знала.

Но она знала одно. Она жива. И она в безопасности. И впервые за всю свою жизнь, за всю свою бесконечную, одинокую войну, она чувствовала… покой. Тихий, хрупкий, почти нереальный. Но настоящий.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы снова провалиться в беспамятство. А просто чтобы насладиться этим моментом. Моментом тишины. Моментом жизни. Рассвет наступил.

***

Самус не знала, сколько она так лежала, просто слушая тишину и ровное дыхание спящего Дмитрия. Может быть, минуты. Может быть, час. Время потеряло свою привычную линейность. Но затем тишина была нарушена. Дверь в палату тихо скрипнула, и вошёл Константин Сергеевич.

Он нёс в руках два стакана с дымящимся чаем. Увидев, что глаза Самус открыты, он замер на пороге. Стакан в его руке дрогнул, и несколько капель пролилось на пол.