Холодный пепел

 Искры на паркете

Четыре года назад

Катя ненавидела такие мероприятия. Благотворительный бал в «Метрополе» — сотни людей в масках приличий, фальшивые улыбки, запах чужих духов и денег. Отец настоял: «Там будут нужные люди, Катенька. Потерпи пару часов».

Она стояла у колонны, поправляя черное платье, которое выбрала сама — строгое, закрытое, чтобы ни у кого не возникло желания подойти и заговорить о погоде или инвестициях. В руке бокал с шампанским, к которому она едва притронулась.

— Вы выглядите так, будто ждете конца света.

Голос раздался откуда-то сверху и слева. Она повернула голову и... замерла.

Высокий, темноволосый, в идеально сидящем смокинге. Но дело было не в одежде. Дело было в глазах — серых, как Балтийское море в шторм, и в этой кривой усмешке, которая говорила: «Мне плевать на всех здесь, кроме тебя».

— Я жду, когда можно будет уйти, — ответила Катя, удивляясь собственной смелости.

Он усмехнулся шире.

— Тогда нам точно нужно познакомиться. Я тоже жду этого момента с той секунды, как вошел. Даниил.

Он протянул руку. Она колебалась секунду — слишком уверенный, слишком красивый, слишком опасный.

— Екатерина.

— Екатерина... — повторил он, пробуя имя на вкус. — Императорское имя. Тяжелая ноша.

— Я справляюсь.

— Я вижу. — Он кивнул на её бокал. — Шампанское не пьете? Или просто не нравится компания?

— А если второе?

— Тогда предлагаю сбежать. — Он подал ей локоть. — Есть тут одна терраса, где не бывает никого, кроме официантов. А официанты, к счастью, не разговаривают.

Катя посмотрела в зал — отец был увлечен разговором с каким-то толстым чиновником. Он не заметит. А если заметит — потом придумает оправдание.

— Хорошо. Но если вы окажетесь маньяком, я буду очень разочарована.

— Я постараюсь не разочаровывать.

Терраса оказалась маленькой, уютной, скрытой от посторонних глаз тяжелыми бархатными шторами. Москва лежала внизу, сверкая тысячами огней.

— Вы всегда такая колючая? — спросил он, опираясь на перила.

— Только когда меня пытаются затащить в темные углы малознакомые мужчины.

— Во-первых, это не темный угол. Во-вторых, мы уже знакомы целых пять минут. А в-третьих... — Он повернулся к ней, и его улыбка вдруг стала мягче. — В-третьих, я просто хотел побыть с кем-то настоящим. В этом зале слишком много картона.

Катя почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Она не ждала честности. Не от него.

— Почему я — настоящая?

— Потому что вы не улыбаетесь, когда не смешно. И не пьете, когда не хочется. И смотрите на людей так, будто видите их насквозь. — Он помолчал. — Я тоже так смотрю.

Они проговорили два часа. Обо всём и ни о чем. О музыке, о книгах, о том, почему люди боятся одиночества, но при этом делают всё, чтобы остаться в нём. Он не спрашивал, кто её отец и сколько у него денег. Она не спрашивала, почему фамилия Волков звучит как приговор для половины присутствующих.

Когда они вернулись в зал, Катя чувствовала себя пьяной, хотя выпила всего глоток.

— Мы увидимся? — спросил он у выхода, когда она уже садилась в такси.

— Это зависит от того, насколько вы хороши в поиске.

— Я очень хорош.

Она захлопнула дверцу, но в стекле заднего сиденья ещё долго видела его фигуру — одну-единственную настоящую среди тысяч картонных.