Холоп по прозрению

Глава 1. Палка-будильник

Я привык жаловаться на свою жизнь менеджера: дурацкий офис, пятидневка и KPI по продажам. Вселенная, похоже, решила преподать мне урок по полной программе. Теперь мой «офис» — это вонючая курная изба XVI века, мой единственный KPI — не умереть с голоду или от побоев, а мой «начальник» — местный боярин, который смотрит на меня как на говорящую скотину.

Я, Фёдор Смирнов, бывший специалист по холодным звонкам, а ныне — бесправный холоп. У меня за душой нет ни магии, ни меча, только трезвый ум и знания, которые в этом жестоком мире кажутся безумием. Но я быстро обнаружил, что и в этом непростом времени есть своя карьерная лестница. Секрет роста не в умении махать топором, а в способности понять правила чужой игры.

Понял, что ты — всего лишь винтик в системе? Поздравляю, ты уже не холоп, а крестьянин.

Осознал,что информация — это настоящая власть? Добро пожаловать в приказные.

Каждое такое прозрение становится новой ступенькой,ведущей из грязи — прямиком в князи. Я нашел друзей, что ценнее злата, и встретил любовь в самых тёмных переулках истории. Я был свидетелем того, как в огне придворных интриг и трагедий ковался будущий грозный царь.

Но чем выше я поднимаюсь, тем громче в голове звучит один вопрос: какую цену придется заплатить за мое величайшее прозрение? Ту, что отнимет последнее? Или ту, что навсегда изменит душу?

Готовы ли вы пройти этот путь из тьмы к свету, теряя и обретая себя на каждой ступени?

Начните путешествие с первой книги трилогии.

Просыпаюсь я оттого, что всё тело онемело, словно его пережали прессом. Лютый холод, пробирающий до костей, оказывается куда эффективнее любого будильника. Я инстинктивно тянусь к одеялу, но пальцы натыкаются лишь на жёсткую, влажную от пота солому. Одеяла нет. Вместо привычной пижамы на мне висят какие-то тряпки, от которых несёт застарелым потом, дымом и чем-то звериным.

Я лежу не шевелясь, пытаясь продышать паралич ужаса. В кромешной тьме, едва разбавленной бледной полоской света из какого-то отверстия в стене, копошатся тела. Мы лежим, как скот в стойле, человек десять, а может, и больше. Воздух густой, которым невозможно надышаться, — вязкая смесь перегара, человеческих испарений и едкой вонючей простоты, топившейся где-то в углу. Курная изба. Смутное воспоминание из школьного учебника пробивается сквозь панику: дом без трубы, дым от печи выходит через маленькое окошко и впитывается в стены. Отсюда этот удушливый, коптящий душу запах.

Мысль, что это просто кошмар, рассыпается, как только я решаю пошевелить ногой и задеваю чьё-то спящее тело. Разносится сонный звериный рык, и я в полном шоке замираю. Не успеваю я снова собрать в кучу расползающиеся обломки сознания, как дверь с грохотом распахивается, впуская внутрь серый, мокрый рассвет и коренастую фигуру.

— Подъём, твари окаянные! — орёт кто-то на том самом смутно знакомом языке, где сквозь древнерусскую основу я с трудом угадываю смысл: — Солнце всходит, а вы дрыхнете!

В следующее мгновение по моей спине, чуть ниже шеи, со свистом опускается плеть или кнут. Боль, острая и жгучая, заставляет меня взвыть и инстинктивно откатиться в сторону. Вслед мне поддали ещё два раза, уже по ногам.

— Встал, чёртово отродье, Фёдор! Чего распластался?!

Он знает мое имя. От этой простой мысли мне становится по-настоящему жутко.

Избоченясь от боли, я поднимаюсь. Мои «собратья» по несчастью — мужики с потухшими глазами и загрубевшими, как дублёная кожа, лицами — уже покорно, с понурыми головами, идут к выходу, охая и почёсываясь. Я вливаюсь в их строй, подгоняемый рычанием тиуна (позже я узнал, что это должность управляющего холопами).

Нас выгоняют на утоптанный грязный двор, окруженный бревенчатыми постройками. В воздухе ещё осталась прохладная, мокрая свежесть. Где-то вдали, за частоколом, виднеются поля и темная полоса леса. Хозяин, боярин Григорий Лукин, наблюдает за нашим построением с крыльца своей просторной двухэтажной избы. Это весьма упитанный мужичок с окладистой бородой и тяжёлым, пронзительным взглядом из-под густых бровей. На нём — длинный, подпоясанный кушаком кафтан, а в руке он перебирает костяные чётки. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие давит сильнее криков тиуна. А его толстая морда внушает куда больше страха, чем плеть управляющего.

В мои руки суют деревянную соху с железным наконечником, невероятно тяжёлую и неуклюжую. Мои коллеги, больше напоминающие животных, с привычной, отработанной за годы силой взваливают свои орудия на плечи и топают к полю. Их мышцы играют под рубахами, тела приспособлены к труду с рождения.

Я же, Фёдор Смирнов, менеджер по продажам с десятилетним стажем, с трудом волочу свою соху, спотыкаясь о кочки. Ладони, привыкшие к компьютерной мыши, мгновенно стираются в кровь о грубую древесины. Поле просто огромное. Ветер пронизывает насквозь мои лохмотья. Я неумело пытаюсь повторить движения других: вонзить наконечник в землю, провести борозду. У меня получается криво, мелко, и я постоянно спотыкаюсь. Соха то и дело выскальзывает из окровавленных рук.

— Держи, чёртово отродье, ровнее! — Тиун неотступно следует за мной, и его плеть то и дело опускается на мою спину, уже разодранную в клочья. Все, кто говорит, что раньше было лучше, — просто кучка идиотов.

И вот в один из таких моментов, когда я почти плача вытаскиваю соху из очередной кочки, меня накрывает. Пять дней в неделю я жаловался. Жаловался, что мне надо ехать в душном метро до офиса. Жаловался на дурацкие KPI, на придирки начальника, на скучные совещания. Я ныл, что мне «приходится» сидеть в кондиционированном помещении, на удобном кресле, с чашкой горячего кофе, просто нажимая кнопки на клавиатуре. Я мечтал о «настоящей», «свободной» жизни. Ирония судьбы столь чудовищна и зла, что я чуть не смеюсь прямо в лицо тиуну. Вот она, твоя «настоящая» жизнь, Фёдор. Добро пожаловать.