Холостяк. Любовь в нагрузку

Глава 14

Карина Ольшанская

Спешу укрыться за дверью, но только смысл? В раздевалке Серковский, а в группе его дочь. Глупо бояться встречи с ребенком. Когда-нибудь это все равно случится, дни рождения, выпускные, утренники, да, мало ли еще поводов.

«Почему нет? Пока получалось? — стоит на своем внутренний голос».

Вот именно, получалось. Поэтому останавливаюсь у двери и ищу глазами Иру, стараясь не смотреть в сторону игровой зоны, где сейчас играют детки.

- Ир, расписание на столе оставлю — кричу я.

Она оборачивается, кивает и продолжает поливать цветы.

Теперь что? Назад, к Серковскому? Он никуда не ушел. Уже вечер и, конечно, он дождется дочь, чтобы забрать ее домой. Набираюсь побольше смелости, расправляю идеально сидящую на мне юбку и выхожу в раздевалку.

«Я не боюсь. Ничего не боюсь. Надо только пройти два метра, всего два, от одной двери к другой и все — повторяю, как молитву, и иду».

- Подожди, — произносит Серковский.

Останавливаюсь. Я не ошиблась. Он так и стоит у окна, взгляд устремлен куда-то вдаль, руки в карманах и даже не думает поворачиваться.

- Что-то хотели?

- Эта ситуация полтора года назад случилась. Няня с Сашкой гулять ушла, часа на два, но вернулись раньше. Упала она, все коленки... Не в этом дело... Всего секунды и...

- Меня это не интересует, Вадим Борисович. Вы с дочерью поговорите, возможно, ей психолог нужен или... не знаю.

- Были уже. Детская память вот такая... — с налетом грусти говорит Серковский. - Сказала, перерастет.

- Замечательно, значит, переживать не о чем. Ирине Васильевне и Алевтине Робертовне объяснили?

- Нет, это... немного личное, что ли.

- Кхм, — прокашливаюсь, прикрыв рот ладонью.

- Знаю, — Серковский наконец-то поворачивается ко мне лицом — Я, конечно, не лучший отец, но не думай...

- Я и не думала. - Перебиваю и тут же замолкаю, чтобы продолжить уже максимально отстраненно — Мы обязаны реагировать.
Неуместная откровенность Серковского, вырвавшиеся эмоции... Понимаем это и молчим.

- Папа, папуся! — слышу детский голосок за спиной.

Топот детских ножек, секунда-вторая... Не успеваю среагировать, сбежать тоже не успеваю. Я просто застываю и смотрю, как маленький ураганчик выскакивает из дверей группы и бежит навстречу Серковскому.

Бежать поздно, а вот развернуться и тихонечко уйти — самое время. Только вот почему-то сил на побег не нахожу. Остаюсь на месте и невольно досматриваю эту милую семейную сцену.

- Привет, мой котенок, — лицо Серковского смягчается при виде дочери, он улыбается и, присев на корточки, широко расставляет руки, чтобы поймать малышку.

- Сегодня что, выходной? — удивительно четко и правильно произносит ребенок.

- Нет, Саш, я просто решил уйти пораньше с работы.

- Ура! Тогда, карусели, мороженое и пицца? - Кажется, не верит своему счастью малышка.

- Как скажешь, принцесса.

Серковский нежно обнимает дочку, прижимает к себе, а сам утыкается ей в плечо. Улыбка так и блуждает по его лицу, глаза прикрыты...

«Его дочь, любимая. Сомнений нет, что и долгожданная».

Стою и не могу ни дышать, ни двигаться. Внезапные перемены в мужчине кажутся невероятными. Он нежно проводит ладонью по растрепавшимся золотистым волосикам дочери, поправляет задравшуюся штанину ярко-красных брючек и целует ее...

«Кобель и самодовольный павлин? Да, да, а еще хам и наглец».

- Тогда поехали быстрее! - Звонко смеется и ловко выворачивается из его объятий дочка. - Я голодная, между прочим.

- Опять не ела? — тяжело вздыхает Серковский.

- Запеканка фе-е-е.

Вадим смешно хмурится и на ходу выдумывает что-то о пользе запеканок, а я, как дура, стою и жадно впитываю каждое его слово. Сколько? Долго, и, наверное, еще столько же простояла, но меня заметили. Нет, правильнее будет сказать — застукали. Сначала Серковский, а потом и его дочка. Она повернула голову, и мы встретились взглядами.

- Здрасте! — улыбнулась девочка.

- Здравствуй — с трудом выдавила я из себя.

Дочка Вадима смотрит на меня, улыбается, а мне становится больно до слез. Ее светлая, искренняя улыбка откликается во мне, жаль, что не так, как должна... Я плачу, но не напоказ, а где-то глубоко внутри. Плачу от обиды за Ромку, за себя уже отплакала.

Чувствую, что у меня остается совсем немного времени, чтобы уйти и не разрыдаться прямо здесь, перед Серковским, и я им пользуюсь. Обнимаю себя за плечи, пытаясь защитить мое глупое сердечко от фонтанирующего во все стороны счастья, и четко выговариваю: «Всего доброго».

Мне что-то отвечают, но я уже не слышу. Бегу по лестнице, никого и ничего не замечая, и останавливаюсь, только почувствовав за спиной твердую опору — закрытую дверь кабинета.

- Они похожи — бурчу себе под нос, — они так похожи.