Хорошая девочка

Глава 1. Казанский вокзал

Поезд дёрнулся и встал.

Я открыла глаза, не понимая, где нахожусь — на секунду показалось, что это всё ещё Балашов, что я проспала и сейчас мать крикнет с кухни: «Верка, каша стынет!» Потом увидела плацкартный потолок с жёлтым пятном, вдохнула запах чужих носков и кипятильника — и вспомнила.

Москва.

Двадцать седьмое августа две тысячи седьмого года. Понедельник.

Я встала, стянула волосы в хвост резинкой, надела кеды — белые, правда, белыми они уже быть перестали — и потащила чемодан по проходу. Чемодан был старый, отцовский, из коричневого кожзама, с клацающими замками и ручкой, обмотанной изолентой. В нём лежало всё, что я имела: три водолазки, две пары джинсов, учебники, зимние сапоги (мать положила), пакет с бельём, тетради и набор ручек. Вся моя жизнь — двенадцать килограммов, я взвешивала перед отъездом, чтобы не платить за перевес.

На перроне меня толкнули. Потом ещё раз. Потом я поняла, что толкают не специально — просто людей было столько, что не толкать невозможно. В Балашове на вокзале я знала всех в лицо: тётю Зину из кассы, таксиста Володю, продавщицу пирожков у входа. Здесь я не знала никого. Здесь никто не знал меня. Толпа несла к выходу, и я шла внутри неё, как щепка в реке, прижимая чемодан к бедру.

Казанский вокзал оглушил. Не звуком — масштабом. Потолки, которые не заканчиваются. Люстры размером с мою комнату. Табло, на котором мелькают города, о которых я только читала: Рязань, Казань, Самара, Уфа. И люди, люди, люди — с чемоданами, с детьми, с тележками, в костюмах и в трениках, быстрые, злые, равнодушные. Цыганка в цветастой юбке протянула руку — я шарахнулась. Милиционер в серой форме посмотрел сквозь меня. Бомж на лавке спал, накрывшись газетой «Комсомольская правда».

Из киоска у выхода играло радио. Что-то весёлое, попсовое — я не разобрала слов, но мелодия прицепилась и крутилась в голове, пока я стояла на площади перед вокзалом и пыталась понять, куда идти.

Мне нужно было в Выхино. Мать записала адрес на бумажке — я достала её из кармана куртки, тонкой, тёмно-синей, купленной на распродаже в Саратове: «Ул. Ферганская, д. 7, кв. 43. Катя.» Ниже — номер телефона. Ещё ниже — маминым почерком: «Верочка, будь осторожна. Целую.»

Я убрала бумажку и пошла к метро.

Метро я видела только в кино. В фильмах оно выглядело красивым и просторным — мраморные стены, арки, свет. На Комсомольской так и было. Я даже остановилась, задрав голову, — потолок расписан, как в церкви, золотые мозаики, колонны. Женщина позади меня раздражённо выдохнула, обошла, бросив через плечо что-то неразборчивое. Я спустилась по эскалатору, вцепившись в чемодан — он упирался ступеньками и грозил поехать вниз без меня.

Вагон пах креозотом и чем-то резиновым. Я села — точнее, меня посадили, втиснули между толстой женщиной с сумками и мужчиной, который читал газету, сложив её в четверо. Двери закрылись. Поезд дёрнулся, и я подумала: вот я и еду. По Москве. В вагоне московского метро. Как будто это нормально.

Ехать было долго — я считала станции и боялась пропустить. Таганская. Марксистская. Текстильщики. Кузьминки. Названия незнакомые, чужие, как язык, который ещё не выучила. Люди входили и выходили. Женщина рядом уткнулась в раскладушку Samsung — набирала кому-то сообщение, тыкая большим пальцем в мелкие кнопки. Мужчина с газетой вышел на Текстильщиках, и на его место сел парень в кожаной куртке, от которого пахло сигаретами и чем-то сладким — может, жвачкой, может, одеколоном. Он посмотрел на меня, потом на мой чемодан, потом снова на меня. Я отвернулась к окну, в котором отражалось только чёрное ничего.

Выхино.

Я вышла и поднялась наверх, в город. То есть мне казалось, что это будет город — витрины, фонари, красивые дома. Но Выхино — это не Москва из телевизора. Выхино — это бетонные коробки в шестнадцать этажей, магазин «Пятёрочка» с жёлтой вывеской, маршрутки, воняющие бензином, и пустырь с гаражами, на котором бродила чья-то собака. Вдалеке торчала башня с часами — но часы стояли, одна стрелка отвалилась.

Маршрутка. Жёлтая «Газель» с надписью «м. Выхино — Ферганская ул.» на бумажке за лобовым стеклом. Водитель — худой, смуглый, с усами — кивнул: «Двадцать рублей.» Я полезла в карман, достала мятую двадцатку, передала по цепочке. Сиденья узкие, обивка порвана, пахнет бензином и ванильным ароматизатором-ёлочкой. Из динамика хрипло пел женский голос — МакSим, «Знаешь ли ты». Маршрутка дёрнулась, и я чуть не упала — чемодан поехал по проходу, кто-то придержал ногой, кто-то чертыхнулся.

За окном потянулись панельки. Одинаковые, серые, с разноцветными балконами — на одних сушилось бельё, на других стояли банки, на третьих кто-то курил. Между домами — детские площадки с облезлыми качелями. Бабка с тележкой на колёсиках. Голуби на проводах. И надо всем этим — небо, затянутое облаками, низкое и серое, как потолок в плацкартном вагоне.

Я вышла на нужной остановке и пошла по адресу, считая дома. Третий. Пятый. Седьмой. Девятиэтажка из белого кирпича, который давно стал серым. Подъезд — железная дверь с домофоном, но домофон не работал, дверь была приоткрыта, подпёрта кирпичом. Внутри пахло кошками и варёной капустой.

Лифт. Маленький, тесный, с нацарапанным «Спартак — чемпион» на стенке. Пятый этаж. Квартира сорок три.

Я позвонила.

Открыла девушка в розовом махровом халате. Невысокая, полноватая, с большой грудью, которая распирала халат так, что верхняя пуговица явно страдала. Круглое лицо, карие глаза, рыжие волосы — но корни тёмные, отросшие на два пальца. В ушах — большие серьги-кольца, дешёвое золото. От неё пахло чем-то сладким и тяжёлым — духи, которые чувствуешь за три метра.

— Вера? — она окинула меня взглядом с ног до головы. Кеды, джинсы, куртка, хвост, чемодан. — Заходи. Катя.

Она сказала это так, как будто мы знакомы сто лет, как будто я не позвонила позавчера по объявлению на студенческом форуме и не договорилась о съёме комнаты за шесть тысяч в месяц. Просто — «заходи».