Хорошая девочка

Глава 1. Пари на поцелуй с профессором

Если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, что я буду сидеть на первой лекции по высшей математике и рассматривать ягодицы преподавателя так, будто от этого зависит моя будущая стипендия, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. А потом, возможно, предложила бы пройти тест на психические отклонения.

Но вот я здесь. Сижу на третьем ряду, потому что с первого слишком хорошо видно, а с последнего — слишком плохо. Катька толкает меня локтем в бок и шепчет:

— Ника, ты слюной подавишься. Закрой рот.

Я послушно захлопываю челюсть. И тут же открываю снова, потому что профессор Лавров поворачивается к доске, и свет падает на его спину именно под тем углом, при котором пиджак обтягивает плечи.

— Это медицинский факт, — шепчу я в ответ, не отрывая взгляда. — На такие плечи женщины реагируют на подсознательном уровне. Это инстинкт продолжения рода.

— Твой инстинкт сейчас продолжит твоё отчисление, — резонно замечает Катя. — Он же ледяной. Ледя-я-яной. Холоднее, чем моя бывшая свекровь, когда узнала, что я не умею варить борщ.

Профессор Лавров выводит мелом на доске формулу, и его кисть — узкая, с длинными пальцами — делает это с такой грацией, будто он не уравнение пишет, а играет сонату Бетховена на рояле. Я вздыхаю. Тяжело. С надрывом.

— Ты видела его руки? — спрашиваю я трагическим шёпотом.

— Я видела табель параллельной группы, который он вчера выставил в общий доступ. Там у сорока процентов группы — «неуд». Он безжалостен, Ника. Он — терминатор.

— Именно, — говорю я, чувствуя, как внутри загорается азарт. — Безжалостен. Холоден. Недосягаем. Идеальный кандидат для пари.

Катя замирает. Медленно поворачивает ко мне голову, и на её лице появляется то выражение, которое обычно бывает у людей, увидевших, как кто-то пытается погладить дикобраза.

— Нет, — говорит она. — Нет, нет и нет. Ты не сделаешь этого.

— Уже сделала, — улыбаюсь я самой невинной улыбкой. — Пари на тысячу рублей. И на твой фирменный чизкейк. Я соблазню профессора Лаврова до конца недели.

— Ты дура? — Катя говорит это с такой искренней материнской заботой, что мне становится почти стыдно. — Он не человек. Он — функция, стремящаяся к минус бесконечности.

— Вот и посмотрим, кто кого проинтегрирует, — говорю я многозначительно.

Катя закрывает лицо руками. Профессор Лавров оборачивается — и на секунду мне кажется, что его серые глаза смотрят прямо на меня. Взгляд скользит по аудитории, холодный, как первое февраля в Новосибирске, и не задерживается ни на ком дольше необходимого.

— Михайлова, — голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Если Вы считаете, что лекция — это место для перешёптываний, можете изложить Ваши мысли вслух. Мы все с интересом послушаем.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Твою мать. Он услышал? Или просто увидел наши шевелящиеся губы? Позади меня кто-то хихикает.

— Нет, профессор, — говорю я максимально вежливо. — Мы просто обсуждали вашу… эрудицию.

Он поднимает одну бровь. Всего одну. Этот жест должен быть запрещён законом о жестоком обращении с женскими сердцами.

— Мою эрудицию? — переспрашивает он. — И что именно в моей эрудиции Вас так заинтересовало?

Я открываю рот. Закрываю. Катя замирает, превратившись в статую ужаса.

— Ваш метод интегрирования по частям, — выпаливаю я первое, что приходит в голову. — Он очень… проникающий.

В аудитории повисает тишина. Такая густая, что её можно резать ножом и намазывать на хлеб. Я только сейчас осознаю, что я сказала. Проникающий метод. Интегрирование по частям. Боже...

— Проникающий, — медленно повторяет профессор Лавров. Его лицо не меняется ни на йоту. — Что ж, Михайлова, раз Вы так хорошо разбираетесь в методах, выйдите к доске и покажите нам, как это работает.

Вот это поворот. Катя издаёт звук, похожий на писк перепуганного хомячка.

— Я… — начинаю я.

— Немедленно, — уточняет он. — Или я поставлю вам «неуд» прямо сейчас.

Встаю. Иду к доске, чувствуя на себе двадцать пар глаз. Платье, которое я надела сегодня, было рассчитано на то, чтобы сидеть в третьем ряду и дразнить его издалека, а не стоять перед всей группой на возвышении. Юбка задирается, когда я беру мел.

Профессор Лавров стоит в полуметре от меня. Он выше — мне приходится запрокидывать голову, чтобы увидеть его лицо. Он пахнет… чем-то горьким и дорогим. Табак? Кожа? Или это просто мой разгоряченный мозг додумывает запахи.

— Интеграл от x в квадрате, умноженного на экспоненту в степени x, — диктует он, и в его голосе появляется лёгкая усмешка. — Применяйте Ваш… проникающий метод.

Я пишу формулу. Руки дрожат, поэтому цифры получаются корявыми. Я чувствую его взгляд на ягодицах — там, где платье заканчивается и начинается голое тело. Чувствую физически, как покалывание между лопаток.

— Неправильно, — говорит он через минуту. — Вы выбрали не ту функцию для дифференцирования.

Он подходит ближе. Настолько близко, что я ощущаю тепло его тела. И его рука, эти длинные красивые пальцы, ложится поверх моей, забирая мел.

Его пальцы холодные. Я ожидала тепла, но они действительно ледяные. И от этого контраста — его холодные пальцы и моя горячая кожа — по позвоночнику пробегает электрический разряд.

— Вот так, — произносит он. — Запомните это, Михайлова. Попрошу повторить на экзамене.

Он отступает. Я стою, вцепившись в юбку так, что она грозит порваться. Мои щёки пылают. Между ног пульсирует — предательское неуместное безумное желание.

— Можете сесть, — говорит он, возвращаясь к доске. — На сегодня достаточно унижений.

Катя, когда я плюхаюсь на место, смотрит на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты сейчас кончила от его голоса? — шепчет она.

— Заткнись, — шепчу я в ответ.

— У тебя глаза остекленевшие.

— Я сказала заткнись!

Профессор Лавров продолжает лекцию, как ни в чём не бывало. Я пытаюсь записывать, но в голове одна мысль: его пальцы. Холодные. Длинные. На моей руке.