Хорошая девочка. После

Глава 1. Утро

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Анна Ахматова

Я открыла глаза в шесть сорок.

Будильник должен был зазвонить через двадцать минут, но он уже давно не звонил — тело просыпалось само, в одно и то же время, с точностью, от которой иногда становилось смешно. Хотя смеяться было не с кем.

Я полежала несколько секунд, чтобы вернуться в тело из сна. Правое плечо ломило — спала на неудобной подушке, которую всё собиралась поменять, да так и не меняла уже, кажется, год. Левая рука затекла под боком. Одеяло сползло до колен, и ступни были холодные, хотя на улице стоял июнь.

Я села на диване, спустила ноги на пол. Нашарила тапочки. Встала.

Тело само знало дорогу до кухни. Три шага от дивана, поворот налево, пять шагов по коридору, кухня. Газ зажечь. Чайник на огонь. Пока закипает — в ванную: умыться, почистить зубы, посмотреть мельком в зеркало. И обратно.

Хлеб. Масло. Одна кружка.

Я ела стоя, у окна. За семь лет я привыкла есть стоя. Садиться одной за стол — в этом было что-то такое, от чего становилось хуже, стоя было проще. Ешь, смотри в окно, думай о смене, допивай чай. Всё.

Во дворе старушка в синем плаще шла к метро — с сумкой-тележкой на колёсиках, маленькими шагами. На лавке у подъезда напротив сидел мужик лет сорока и курил. Мать с коляской толкала перед собой эту коляску медленно, неловко, постоянно заглядывая внутрь, — видно было, что ребёнок только родился и она ещё не привыкла. У моего подъезда дворник мёл дорожку — силуэт в оранжевой жилетке, низко опущенная голова, метла двигалась ровно, широкими взмахами. Я допила чай и отвернулась от окна.

Кружку в раковину. Руки под воду. Полотенце на крючок.

В комнате — шкаф. Форменная блузка на вешалке, выглаженная с вечера. Чёрные брюки. Бюстгальтер, трусы, носки. Я одевалась спокойно, без мыслей, — одежда на мне каждое утро была одна и та же, за исключением выходных между сменами.

В ванной — зеркало. Я собрала волосы в низкий пучок на затылке, заколола шпильками. Капнула тушь на ресницы. Провела по губам гигиенической помадой — никакого цвета, просто чтобы не сохли.

Посмотрела на себя секунду.

Двадцать шесть лет. Худая. Серо-зелёные глаза. Под глазами — лёгкая тень, которая уже не уходила ни после выходных, ни после сна. Прямой нос. Тонкие губы. Волосы тёмные, собранные назад. Ничего особенного. Обычная женщина, каких в утреннем московском метро едут сотни.

Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни жалости, ни той тёмной тяжести, с которой когда-то давно я подходила к зеркалу и не могла на себя долго смотреть. Всё это прошло. Не ушло куда-то, не излечилось — просто остыло за семь лет до комнатной температуры, и теперь я смотрела на своё лицо как на чужое, и оно меня не задевало.

Это была маленькая моя победа. О ней никто не знал. И я никому о ней не собиралась рассказывать.

Я вышла из ванной, надела куртку — тонкую, летнюю, — взяла сумку с крючка в коридоре. Перед дверью остановилась у маленькой полки.

Там стояли библиотечные книги. Мои собственные у меня были — несколько, из Балашова, — но я их давно не открывала. А эти, с печатями районной библиотеки на титульных листах, сменяли друг друга каждые две-три недели. Я взяла верхнюю — тонкий сборник Чехова, «Дама с собачкой и другие рассказы», бумага пожелтевшая, обложка потрёпанная, на странице десять — чьи-то карандашные пометки, которые я не стирала, потому что мне нравилось думать, что до меня кто-то тоже читал и что-то в этой книге находил.

Сунула сборник в сумку. Перерыв на смене — полчаса в обед и полчасат ближе к вечеру. Хватит на несколько страниц. Чехова мне всегда хватало кусочками.

Закрыла за собой дверь, повернула ключ два раза.

Лестничная клетка пахла кошкой и старой штукатуркой. На площадке между третьим и вторым этажом стоял велосипед соседа сверху — он всегда его там оставлял, хотя было запрещено, но никто не жаловался. Я спустилась, вышла из подъезда, и в лицо ударило прохладное утро — июньское, ещё не прогретое.

До магазина было десять минут пешком. Я знала эту дорогу так хорошо, что могла бы пройти её с закрытыми глазами. Через наш двор, мимо детской площадки с облупившейся ракетой, направо по дорожке вдоль забора школы, потом через арку дома напротив, мимо парикмахерской «У Галины» — рядом всегда пахло лаком для волос, даже утром, — и дальше, вдоль магазина канцтоваров, и уже видна вывеска «У дома» с синими буквами и жёлтой стрелкой.

На углу Ферганской я прошла мимо того места, где когда-то был один из филиалов «Мобитек».

Вывески давно не было. Сейчас там был салон «Мегафон» — с фиолетовой пластиковой панелью, с плакатами на витрине: «Всё включено M. 500 рублей в месяц». Салон ещё спал — решётка опущена, внутри темно, только слабый дежурный свет выхватывал из темноты пустую стойку. Я когда-то стояла за такой же стойкой. Продавала телефоны, оформляла кредиты, училась улыбаться клиентам.

Я прошла мимо, не замедлив шага. Это было давно. Это была не я.

На часах было семь двадцать, когда я подошла к служебному входу «У дома».

Магазин открывался в восемь. До открытия минут сорок. Этого должно хватить на всё: разложить разменный фонд, включить кассы, вымыть руки, надеть бейджик, заварить себе первую настоящую чашку чая — не утреннюю домашнюю, а рабочую, из электрочайника в подсобке, которую пьют медленно и долго.

Я открыла дверь своим ключом, вошла в короткий коридор, где висели куртки сменщиц и стояли швабры, услышала из торгового зала Свету. Она разговаривала с кем-то — не по телефону, а сама с собой, вполголоса, как всегда делала по утрам: перечитывала накладные, пересчитывала упаковки, бормотала названия молочки. «Молоко сорок, кефир тридцать, ряженка двадцать пять, творожок… творожок где, а? ну чёрт…»