Хорошая мать: 1988 год

На пароходе «Александр Йорк»

Марк Темпе стоял на палубе парохода «Александр Йорк», опираясь на деревянный поручень. Его взгляд был устремлён в безбрежную даль, где мерцали воды реки Шарльз. Золотистые лучи солнца падали на поверхность, отражаясь в неуловимых искорках, а река, как всегда, неспешно двигалась вперёд, не спеша, будто не замечая времени. Ветер играл с его волосами, а воздух был насыщен запахом воды и соли, принося с собой обещания путешествий и приключений.

«Александр Йорк», вопреки совему названию, не был молодым, отнюдь — корпус этого парохода, будучи покрашенным в темно-зелёный цвет с белыми полосами, выглядел раритетом из начала двадцатого века — в эпоху, когда пароходы ещё были важнейшим способом передвижения по водным путям. С высокими трубами, которые несколько терялись в белой дымке, поднимавшейся над ними, и массивными, чуть покосившимися рулями, он казался утопающим в прошлом, но с каждым днём всё более окутанным современностью. Его деревянные палубы скрипели под ногами, а на борту было слышно постоянное ворчание парового двигателя, сопровождаемое белыми облаками пара, вздымающимися в воздух.

Когда пароход медленно двигался вдоль берега, старинные часовые механизмы с характерным скрежетом отрегулировали его скорость, и Марк снова погрузился в созерцание. Вода реки была спокойной, но и в её спокойствии скрывалась сила, создавая впечатление, что река Шарльз в любой момент может ожить, заполнив собой всё вокруг. Омытые временем каменные берега выглядели будто размытыми, как те, кто давно уходит в тень истории.

Марк ещё раз оглядел судно: старинные деревянные перила, обшарпанная каюта на нижней палубе, полосы ржавчины, едва заметные на металлических частях. Вроде бы ничего особенного, но всё это создавало атмосферу некоего путешествия сквозь время — как если бы сам «Александр Йорк» был мостом между эпохами.

Отчётливо слышался свист парового механизма, и Марк Темпе, немного устав от раздумий, медленно провёл взглядом по городу, скрывающемуся вдали за завесой утреннего тумана. Бостон, с его узкими улочками и величественными зданиями, постепенно исчезал за горизонтом, оставляя лишь едва различимые очертания на фоне серого неба. Он почувствовал, как лёгкий ветер обвивает его лицо, и на мгновение его мысли устремились к тому, что ждёт его дальше, уже вне города, в открытом море. Он стиснул пальцы на поручне, но вскоре перевёл взгляд вниз и, с лёгким вздохом, решился спуститься в каюты.

Спускаясь по старинной лестнице, он снова слышал гул парового двигателя, сдавленный шум разговоров и тихие шаги других пассажиров, которых он едва замечал в тусклом свете. На половине пути вниз ему навстречу, из кают-компании, доносился недовольный голос старика. Это был голос одного из членов экипажа, срывающийся на крик:

— В кают-компанию допускаются пассажиры исключительно первого класса!

Марк замедлил шаг, прислушиваясь. Голос старика был резким и строгим, почти раздражённым, как если бы привычка командовать и видеть подчинённых была у него в крови. Он огляделся и заметил, как он обращался к невысокому бородатому мужчине. Тот стоял чуть поодаль, выглядя несколько сконфуженно. Его взгляд был неуверенным, как будто он не знал, как поступить с этим внезапным сопротивлением. Его крепкие плечи и густая борода не могли скрыть растерянности в глазах, и он пытался что-то сказать, но слова не складывались.

— Я… я думал, что… — попытался было ответить мужчина, но голос его дрожал, а старик продолжал смотреть на него сверху вниз, словно уверенный, что его слова не подлежат обсуждению.

Марк прошёл мимо этих двоих и внезапно остановился. Тихий шорох шагов на деревянной лестнице сменился тишиной, и он, словно по инстинкту, повернулся, решив вмешаться. Член экипажа, ещё не заметивший Марка, продолжал сдержанным, командирским тоном настраивать бородатого мужчину, будто бы тот был непослушным ребёнком.

— Я настоятельно прошу вас, — сказал он, — соблюдать приличия и не устраивать беспорядков. Это не место для недовольства. Подчиняйтесь правилам, иначе будет неприятно.

Марк не мог не почувствовать, как тон этого старика задел его. Он знал, что такое власть, но её надменность всегда раздражала его, особенно в ситуациях, где она была явно неуместна. Он выдохнул, перевёл взгляд на пару и резко перебил:

— Как знать, — сказал он, — иногда скандал — это единственный способ вернуть вкус жизни. Без него всё становится просто пресным.

Член экипажа замер, его слова обрезались на полуслове, а бородатый мужчина, хоть и был явно смущён, не мог не заметить, как реакция старика сменилась с уверенности на неуверенность. Старик тут же осёкся, заметно пригнувшись, и, едва ли не теряя свою стойкость, поспешил оправдаться:

— Прошу прощения, господин, — сказал он, опуская голову. — Я не хотел вызвать неудобства. Это всё служебные обязанности, вы понимаете…

Марк, почувствовав, как воздух вокруг снова наполнился напряжением, сделал шаг назад и не смог удержаться от того, чтобы не продолжить свой выпад. Взгляд его стал всё более холодным, а слова — горячими, полными той силы, которой он обычно не позволял себе пользоваться. Он снова повернулся к члену экипажа, который уже явно терял уверенность и выглядел всё более смущённым.

— Ах, вы при исполнении? — проговорил Марк с явным презрением. — Так тем более! Вы считаете, что ваше место здесь оправдано? Сословные привилегии — это, господин, позорнейшие страницы американской действительности, — добавил он, помахав перед его лицом пальцем, словно он был просто ребёнком, забывшим о своих обязанностях.

Член экипажа снова попытался выпрямиться, но взгляд Марка буквально проникал в его душу, заставляя его всё больше краснеть. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать в своё оправдание, но слова не находились, и вместо того чтобы отвечать, он снова опустил взгляд, скромно поджав губы.

Марк заметил, как его реакция ещё больше усугубляется. Подобные люди всегда считали себя выше других, но в этой тирании власти, по его мнению, не было ничего достойного уважения. Он не был готов позволить кому-либо, даже если это был человек с галстуком и значками, помыкать другими. С усмешкой, в которой было больше разочарования, чем агрессии, он снова заговорил: