Хорошие девочки должны быть умнее

Глава 5. Она убьет меня?

Я прихожу в себя от острого неприятного запаха, который щекочет ноздри, и чихаю, едва не падая вперед. Мягкие тонкие руки медсестры поддерживают меня.

— Как ты себя чувствуешь, Василиса? — тихо спрашивает она, убирая вату с нашатырем подальше. Я несколько секунд тупо гляжу вперед, фокусируя взгляд, а затем киваю. Сейчас мне больше интересно, что же все-таки произошло.

Я аккуратно кручу головой, чувствуя жжение в висках, оглядываюсь и понимаю, что Мирона нигде нет. Я сижу на лавочке в коридоре с забинтованной рукой, а Виолетта прикладывает к моему виску что-то холодное.

— А что... я отключалась? — хрипло спрашиваю я у медсестры. В горле пересохло, и слова даются с трудом.

— Несчастный случай, — отвечает за нее Виолетта. — Ты всего на пятнадцать минут упала в обморок. Скоро придет твоя подруга.

Я мотаю головой, все пытаясь осознать произошедшее. Неужели Мирон действительно меня не поймал? Специально или случайно?

— Перелома вроде нет, сотрясение легкое, шишка однозначно будет, но не страшно, — заключает добродушная медсестра, поднимаясь на ноги. — Можешь идти домой, на завтра выпишу тебе освобождение. Отлежись и много пей. И по возможности съезди в травмпункт на рентген.

Я киваю, и медсестра уходит, улыбнувшись мне напоследок. Я еще несколько секунд наблюдаю, как ее широкая спина скрывается за углом, а затем перевожу взгляд на хореографа.

— Он не поймал меня? — тихо спрашиваю я. Сердце сжимается в ожидании ответа.

Виолетта отводит взгляд и качает головой.

— И ушел?

Женщина кивает и встречается со мной взглядом. В глазах ее плескается сочувствие.

«Ты же этого хотела», — шепчет подсознание, но слезам, рвущимся из глаз, этого не докажешь. На душе у меня неспокойно и страшно, и я едва сдерживаю эмоции.

Да, я хотела, чтобы он уронил меня. Хотела его возненавидеть. Но разве можно это сделать так просто? Вот так вот, взять и возненавидеть человека? Да, мне больно. А еще больнее от того, что он просто ушел.

«А разве сама ты не сбегала от него?» — продолжает издеваться голос в голове.

— Вася, ты живая? — воскликивает Даша, подлетая ко мне. Она уже успела надеть верхнюю одежду, а в руках держит мою кожаную куртку.

— Все нормально.

Я пытаюсь подняться, и Виолетта помогает мне, поддерживая под руку.

— Проводи ее до дома, пожалуйста. И проследи, чтобы в квартиру зашла, — наказывает женщина, грозя нам пальцем. Я вымученно улыбаюсь ей и, цепляясь за Дашу, иду к выходу из школы.

Пока мы идем, шлепая по лужам кроссовками, подруга все щебечет и снова засыпает меня вопросами. Но теперь я молчу и ни на что не отвечаю, погруженная в свои мрачные мысли. Мне все мерещится лицо Мирона, как серьезно он смотрел на меня перед прыжком, полный готовности поймать. И все-таки не поймал.

Как же так вышло?

Все, хватит. Надоело.

Оказавшись дома, я на автомате здороваюсь с родственниками и закрываюсь в комнате — увы, не на ключ, потому что он все еще у мамы. Нужно будет забрать как-нибудь, но сейчас хочется только залезть под одеяло с головой и заснуть.

— Василиса! — слышу я голос мамы с первого этажа, но молчу.

— Василиса! — крик раздается все ближе, но я, сжавшись под слоем пухового одеяла в позу эмбриона, не отвечаю.

— Василиса! Ты почему не отвечаешь, когда тебя зовут?! — мама врывается в комнату разъяренным ураганом.

Одеяло надежно защищает меня от всего ровно до того момента, пока мама не сдергивает его. Я поднимаю на нее испуганный взгляд и отмечаю, что она дошла до точки кипения: глаза покраснели, словно она бык, увидевший красную тряпку, руки чуть подрагивают, а плечи напряженно подняты.

— Прости, мам, я плохо себя чувствую, — шепчу я едва слышно. Потому что ей плевать на мои оправдания, она меня не услышит, даже если я буду кричать.

— Забери брата, я сегодня вечером ухожу, — заявляет она, и я бездумно киваю.

Конечно, уходит. Она вечно уходит куда-то.

— Что с твоей рукой? Какого черта ты вообще дома, можешь объяснить?

Ее претензии сыпятся на меня, как снег, и я прижимаю колени к груди, пытаясь спрятаться.

— Встань, когда с тобой взрослые разговаривают!

Мама хватает меня за больную руку и тянет вверх. Я взвизгиваю и пытаюсь вырваться, но она заставляет меня встать через боль в ушибленном запястье. И теперь я стою и гляжу на нее снизу вверх и хочу ударить. Злость кипит внутри раскаленной лавой и вот-вот вырвется наружу.

Несправедливо.

Что это за мысли такие, откуда они взялись?

Несправедливо.

— Я не прислуга, у меня тоже есть чувства, мама! — заявляю я, впериваясь взглядом в ее перекошенное злостью лицо. Мы сейчас — отражения друг друга, одинаково злые, одинаково уродливые.

Несправедливо.

Я гордо поднимаю голову и выпрямляюсь. Я не могу больше терпеть ее гнет.

— Ах ты, неблагодарная девчонка, — рычит мама, занося руку.

Меня бьет дрожь, и вот уже вся моя напускная гордость скатывается куда-то в желудок. Сердце бьется так сильно, что его стук отдается в висках. Перед глазами встает пелена слез.

НЕСПРАВЕДЛИВО.

Я первая кидаюсь на нее, чтобы не дать себя ударить. Толкаю и тут же сжимаюсь, садясь на корточки, закрываю голову руками. Мне страшно. Мне очень-очень страшно.

«Она убьет меня?» — проносится в голове.

Мамины удары обрушиваются на меня, как лавина. Она бьет меня по рукам, толкает на кровать, шлепает по щекам и ногам — везде, куда попадает. Я истерично ползу по кровати, пытаюсь вырвать из-под ее ног одеяло и спрятаться за ним, но не выходит.

Защищаясь подушкой, я громко кричу. Слезы катятся крупными каплями по щекам, я уже совершенно ничего не понимаю, но продолжаю махать руками и ногами, словно отгоняя мух, на деле же — всего одну, но самую опасную и огромную.

Мама уходит, кинув в меня одеяло, и громко хлопает дверью. Я сглатываю слезы и глубоко вздыхаю, пытаясь унять истерическую икоту. Голова просто раскалывается, все тело болит от маминых ударов, а сердце сжалось в горошину, и от этого в груди расползается паутина боли, будто кто-то поджег все мои нервы.