Хорошие девочки должны быть умнее

Глава 7. Torna a casa

Экзамены закончились, и это не может не радовать. Самые страшные дни в моей жизни позади, теперь осталось дождаться результатов, которые и определят мою дальнейшую судьбу. Сейчас есть немного времени, чтобы выдохнуть и хотя бы немного посвятить себе.

Я лежу на кровати, глядя в синий потолок в крапинку звезд и думаю о том, когда в последний раз я вот так была предоставлена сама себе. Когда это было? Кажется, вообще в другой жизни, которую я даже не помню.

И теперь, когда я полностью свободна, казалось бы, я могу заняться чем-то, что меня действительно вдохновляет. Что мне действительно нравится. Чем я действительно хочу заниматься. А есть ли такое вообще?

Конечно, да. С этой дурацкой учебой я чуть не забыла о том, что для меня действительно важно — об искусстве. Как только начала заниматься с репетиторами, сразу бросила художественную школу и за все эти три года даже не пыталась вернуться. А страшнее всего, что я даже ни разу к кисточкам не прикоснулась.

Как только я вспоминаю о рисовании, у меня в голове будто лампочка зажигается. Я вскакиваю с кровати и несусь в кладовую — именно туда три года назад мама сложила все мои художественные принадлежности и, надеюсь, до сих пор их не выкинула. Сердце неистово стучит, пока я копаюсь в горе бесполезных забытых вещей, которыми мы и пользовались-то от силы раза два. И как в этой свалке оказалась моя мечта?

Я нахожу несколько запечатанных холстов, акриловые и акварельные краски, несколько распушенных кисточек и горстку карандашей. Там же находится и начатый когда-то рисунок, и я улыбаюсь, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Это должна была быть девушка с большими красными бантами с выпускной лентой, но я успела раскрасить только фон и девушку, а когда начала рисовать банты, мама вырвала у меня холст, поэтому по правой стороне к самому верху шла некрасивая красная полоса.

Я запираюсь в комнате, приставив стул к двери, располагаюсь на кровати и заношу карандаш над холстом. Из головы все никак не выходит картина, которую я так и не закончила в начале девятого класса. И я решаю ее повторить, только уже со свежими воспоминаниями. Совсем скоро на холсте появляется девушка с бантами и красной лентой «Выпускница-2022». Мое сердце сжимается до размеров гальки на пляже в Анапе, стоит мне только вспомнить последний звонок.

Я смотрю, как на сцену выходят мои одноклассники — счастливые, готовые станцевать вальс, который был моей мечтой. Я очень хотела сослаться на плохое самочувствие и не приходить на последний звонок, но не смогла себя заставить. Что-то внутри отчаянно сопротивлялось.

Когда все на сцене готовы, звучат первые аккорды песни. Ребята по очереди выходят, выстраиваясь в пары, образуя нужный рисунок, и в середине я замечаю рыжие волосы. Мирон? Неужели... неужели он все-таки танцует?

С моего места в середине второго ряда отлично видно и Мирона, и Марину, которая стала его новой парой. Он смотрит куда-то в сторону и вдруг переводит взгляд в зал. Я испуганно съезжаю по креслу, лишь бы он не заметил меня.

«E ho detto a Coraline che può crescere
Prendere le sue cose e poi partire
Ma Coraline non vuole mangiare, no
Sì, Coraline vorrebbe sparire», — поет солист, и девушки, разбежавшись, прыгают в объятия парней. Я, как шпион, слежу за парой, стоящей в середине. Мирон идеально ловит Марину, и внутри у меня расползается жгучая, темная ненависть.

«Почему меня он не поймал?»

Но искать ответ на этот вопрос я не стану никогда. Это так же глупо, как и приходить сюда, отказавшись от мечты.

На припеве я уже полноценно рыдаю, вызывая тревожные взгляды братьев, которые сидят по обе стороны от меня. Но мне плевать. У меня сердце рвется на кусочки. Я заставляю себя досидеть до конца, а потом, подождав, когда Мирон скроется за кулисами, убегаю из актового зала. В голове звучат слова припева и стоит образ Мирона и Марины, составляющих просто до невозможного идеальную пару.

Когда я выныриваю из воспоминаний, картина уже готова. Девушка на ней улыбается, хотя мне больше хочется плакать, сжимая в руках букет цветов. Ее красная лента колышется на ветру, а бантики на голове белеют в лучах яркого солнца. Я прячу картину как можно дальше. И зачем я только это вспомнила?

Вытерев глаза рукавом толстовки, я глубоко вздыхаю и встаю с кровати. Рисовать мне нравится куда больше, чем учиться, но сейчас душа неспокойна, и, кажется, сегодня я больше не смогу ничего нарисовать. Точнее, написать, как вдалбливали нам в художественной школе.

Я кидаю взгляд на часы — уже почти три, скоро должна прийти Даша. Прежде чем спуститься на первый этаж, я убираю все художественные принадлежности в шкаф как можно глубже. Надеюсь, мама не найдет.

— Даня, где фен, твою ж библиотеку?! — кричу я, снова не найдя фен на месте в ванной. Мама заглядывает в ванную и с неодобрительным взглядом грозит мне кулаком.

— Поняла, поняла, — вскидываю я ладони, аккуратно проходя мимо нее.

Брат, как всегда, заперся в своей комнате, и мне приходится стучать кулаком добрых пять минут, пока он наконец не открывает дверь в больших игровых наушниках.

— А? Что такое? — непонимающе спрашивает Даня, а я тут же вхожу в комнату, оттеснив его плечом.

— Где фен, а?

Я бегаю по комнате, заглядывая во все щели, но из-за бардака, вечно царящего в комнате Дани, ничего не могу найти. Брат наблюдает за мной, сложив руки на груди, а когда я останавливаюсь, смотрит так, будто едва сдерживает смех.

— Что смешного?! — недовольно бурчу я, все еще оглядываясь, хотя прекрасно понимаю, что без помощи Дани ничего не смогу найти. — Где фен, твою дивизию?!

Даня, закусив губы, указывает рукой на тумбочку, где фен все это время и лежал. Я недовольно закатываю глаза и, схватив его, быстрым шагом ухожу в свою комнату. Вслед мне раздается тихий смех, и мне самой, если честно, тоже хочется смеяться от нелепости того, что сейчас произошло.