Хорошие девочки должны быть умнее

Глава 18. Мой ненаглядный, боль моя

Василиса

Когда я увидела букет гипсофил и записку от Мирона, я подумала, что при встрече буду чувствовать себя неловко, странно и, может, даже неуютно. Но ни одно из этих предположений не оправдалось, как ни странно.

Мы просидели в кофейне почти два с половиной часа и больше говорили об искусстве в целом, чем о проекте. Честно говоря, я и подумать не могла, что Мирской действительно увлекается искусством и знает о нем даже больше, чем я. Может, зря я считала, что он разрушил мою жизнь? Может, он действительно достойнее меня?

Шагая к метро, мы болтаем о поп-культуре, и я улыбаюсь чаще, чем привыкла. Это напоминает мне те забавные моменты на репетициях вальса, когда Мирон шутил о Бриджитт Джонс или старом непопулярном голландском фильме. Не хочется признаваться, но сердце чуть сжимается, когда я все это вспоминаю.

“Нет, Василиса, ничего это не значит”, – упрямо уговариваю себя.

– Порой мне кажется, что я главный герой ромкома, – смеется Мирон, когда речь заходит о его популярности в университете. Я скептически смотрю на него, подняв брови.

– И какого же?

– Даже не знаю… - тянет парень, пряча замерзшие руки в карманах черного пальто. – Наверное, “Ну разве не романтично?” (10), только вместо Ребел Уилсон в главной роли я.

Кажется, мои брови сейчас улетят.

– Да ну, ты правда смотришь такие фильмы? – неверяще тяну я. Тот факт, что он в принципе смотрит ромкомы, просто сносит крышу. А еще знает и помнит имена актрис… Кажется, где-то внутри уже начинает завязываться узелок.

– По-моему, мы это выяснили еще в мае, – замечает Мирской и вдруг резко хватает меня за руку, дергая на себя.

Я не успеваю ничего понять, как оказываюсь в его теплых пряных объятиях, а мимо на огромной скорости пролетает велосипед. Мне бы сейчас благодарить всех богов за такое спасение, но я могу только смотреть, задрав голову, в изумрудные глаза.

Мирон пахнет корицей после пряного латте, а еще чем-то свежим, как горная река. И держит очень крепко, но почти неощутимо – так, словно я сделана из хрусталя.

– Ты в порядке? – понизив голос, спрашивает парень, не отводя взгляд.

Я же киваю и отстраняюсь, делая шаг назад.

– Испугалась? – допытывается Мирон, на что я только мотаю головой, не в силах открыть рот и выдавить хоть звук.

Василиса, где же твоя хваленая смелость? Почему ты прячешь голову в песок каждый раз, стоит кому-то проявить какую-то заботу?

– Я… я… я пойду, бормочу я, трясу головой и забегаю в метро, так ничего и не сказав Мирону.

– Василиса! – кричит он где-то сзади, и я тут же прячусь в толпе, прижимая руки к горящим щекам.

***

Февраль ревёт за окном, рвет голые ветки и не даёт продохнуть, а я сижу в аудитории, укутавшись в любимый свитер, и вполуха слушаю преподавателя. Второй семестр начинается резко и больно, когда Лилия Николаевна объявляет, что оценки за наши экзамены повлияют на распределение по группам.

Мало того, что я попадаю в сильную группу, так ещё и вместе со мной в ней оказывается Алиса. Хочется вздыбить шерсть, как кошка, когда девушка провозглашает себя «владыкой» сильной группы, не дав мне и слова вставить. Она «Повелителя»(11), что ли, пересмотрела?

В общем, второй семестр обещает быть ещё тяжелее, чем первый. Радует только то, что после меня будет ждать целых два месяца отдыха. Но прежде еще нужно сдать все экзамены… и пересдать один экзамен на заочке. Только я думала, что смогу выдохнуть, но не тут-то было. Один из преподавателей РГГУ, судя по всему, невзлюбил меня с самой первой встречи на установочной сессии. Он прямо-таки взъелся на меня, засыпая вопросами на каждой паре, а затем и на экзамене. А потом еще и на пересдачу меня отправил.

“Вы недостаточно хорошо знаете предмет”, – заявил он и поставил жирный неуд в ведомости.

Тогда я очень расстроилась, даже поплакалась Даше, а сейчас скорее злюсь. Вот за что он так меня возненавидел? Я подготовилась практически идеально, ответила на каждый его вопрос! Мудак.

– Мирская, але, – противный визгливый голос Алисы вытягивает меня из мыслей. Я аж вздрагиваю, переводя взгляд с окна на одногруппников, столпившихся возле моего стола. Сидящая рядом Зарина кидает на меня сочувствующий взгляд.

– А? – отзываюсь я, замечая, что аудитория опустела.

– Мы тут вообще-то задачи распределяем, – недовольно тянет Медовская и кривится. – Одну тебя ждем.

Хочется съязвить в ответ, но стоящие вокруг одногруппники смотрят прямо на меня – и мне вспоминается обезьянка в цирке. Как-то в детстве в Москву приехал очень красивый цирк Шапито. Шатер распластался на большой площади перед торговым центром, и каждый раз, проходя мимо, я умоляла маму сходить туда. В конце концов, она сдалась. Я так сильно хотела туда пойти, что даже согласилась не получить на день рождения подарок. Нарядилась в свое лучшее платье, надела новенькие белые туфельки на каблучке и вместе с мамой и отчимом отправилась в огромный разноцветный шатер.

Мы купили три сахарных ваты, попкорн и сели в зал, ждать представления. Я с огромными счастливыми глазами смотрела на клоунов, которые бегали по арене и смешили зрителей. Но больше всего мне запомнился номер с животными. Дрессированные собачки бегали кругами, выполняли разные трюки, крутились и лаяли, а затем на арену вывели маленькую обезьянку. Девушка-дрессировщица спросила, кто хочет помочь ей в номере, и я, конечно же, вскочила с места, как и многие дети, и закричала. Наверное, тот день мог стать лучшим в моей жизни, потому что девушка в красном костюме с золотой бахромой взяла меня за руку и вывела на арену, указав встать рядом с обезьянкой. Она была такой маленькой, что даже смогла поместиться на моей руке, щекотно цепляясь коготками.

Тогда-то мы и встретились взглядами. В глазах той маленькой обезьянки я увидела столько страха, что улыбка на моем лице тут же померкла. Зверенок мелко дрожал и совершенно не понимал, что от него хотят.