Хорошие девочки должны быть умнее

Глава 20. У Ада тоже есть подвал

Василиса

В моей жизни, кажется, не бывает полутонов. Все либо только черное – такое, знаете, как чернила каракатицы, – либо белое, как чистый лист бумаги. Но серое – это точно не про мою жизнь.

Наверное, именно поэтому сейчас я чувствую себя на самой верхушке Олимпа. В детстве мне нравилось представлять себя греческой богиней, мы с двоюродной сестрой даже придумали собственную игру, где она была Зевсом, а я – Афродитой. Конечно, тогда нас не волновал контекст древнегреческих мифов, это сейчас мне неловко вспоминать те игры, а в детстве все казалось простым и абсолютно без подтекста.

А сейчас подтекст есть везде. Даже в обычном на первый взгляд жесте поддержки, даже в простом взгляде. Жизнь становится такой сложной, когда взрослеешь. Может, это мы сами загоняем себя?

Всю неделю, несмотря на еще больше охладевшие отношения с мамой, я хожу в университет в отличном настроении, потому что знаю – я точно встречу там Мирона. Приятно знать, что, кроме Даши, у меня есть еще один друг. Только вот каждый раз, когда мы пересекаемся, между нами повисает какая-то неловкость. Кажется, что-то не так в этой нашей дружбе. Как будто мы слишком незнакомы для того, чтобы быть друзьями. Но разве суть дружбы не в том, чтобы постепенно узнавать друг друга? Я уже и не понимаю, в чем ее суть, если в самые страшные моменты рядом оказывается не лучшая подруга, а едва знакомые люди.

Эти мысли одолевают меня в пятницу утром по дороге на работу. Белая полоса вдруг резко омрачается, стоит мне увидеть вывеску “FitHub”. Только сейчас я осознаю сходство названия агентства с названием черно-оранжевого сайта. Мерзость. Желание закрыть бордель становится просто невыносимым.

– Привет, солнышко, – улыбается Ангелина, и ее улыбка отзывается болью в сердце. Может, я и сделаю что-то хорошее, если закрою агентство. Но куда пойдет Ангелина, которая работает здесь уже почти пять лет?

Сомнения роятся в душе, как пчелы, больно жалят и впускают яд в мысли, и к концу дня я уже не знаю, как поступить. Вроде бы только утром была уверена, что любыми способами закрою агентство, а сейчас… смотрю на свой дом и думаю: а моя мама… где она тогда будет работать?

Какая глупая мысль. Я ведь должна спасти ее от этого. Неважно, по какой причине она там работает, я должна сделать все, чтобы она прекратила. Сколько бы боли она мне ни принесла, я ведь люблю ее.

Но как только я ступаю на порог дома, это чувство испаряется.

– Вернулась, наконец, паршивка, – шипит мама, глядя на меня с перекошенным лицом. Руки сложены на груди, она стоит расслабленно, облокотившись на косяк двери, ведущей в холл, будто готовилась к этому всю неделю. Впрочем, может, так и есть – от нее можно ожидать чего угодно.

– Что не так? – спокойно уточняю я, снимая ботинки и вешая пуховик на вешалку.

Мама подходит ко мне и тычет в лицо грязной тарелкой.

Все понятно, опять решила придраться к мелочи, лишь бы не говорить о той встрече. Так она ведет себя уже четыре дня, каждый раз уходя от ответа, когда я пытаюсь завести разговор. Чаще всего она скандалит, меняя тему, и тогда мне уж точно не до разговоров.

– Сейчас помою.

Я пытаюсь забрать тарелку из маминых рук, но она лишь дергает ее на себя.

– Это надо было делать раньше! – Ее голос срывается на визг, и все напускное спокойствие как дождем смывает. Синие тессерактовые глаза темнеют от злости.

– Мам, не надо, – прошу я тихо, отпуская тарелку и пытаясь взять ее за руку.

Мама тут же остервенело ее отдергивает и пятится, ударяясь спиной о дверь.

– Не трогай меня! – кричит она, и я вижу страх в ее глазах.

Может, она, наконец, расскажет мне все?

– Мам, расскажи мне, пожалуйста, – прошу я тихо, глядя ей прямо в глаза, пока она пятится. Я же настойчиво иду за ней, не давая уйти от разговора.

– Ч-что тебе рассказать? – Пытается сделать вид, что ничего не понимает. От этого хочется разозлиться и накричать, но я изо всех сил сдерживаюсь.

– Мам, почему ты работаешь… там?

Не получается выговорить “в борделе”, от одной мысли об этом слове по спине ползут мерзкие холодные мурашки.

Мама мотает головой, будто отгоняя наваждение.

“Но я реальная! – хочется заорать мне. – Это все реальная жизнь, мам!”

Но вслух говорю только:

– Понимаю, тебе больно об этом говорить. Но я не могу так больше, мам. Я хочу тебя понять!

И она будто бы на несколько секунд приходит в себя, становится той мамой, из детства, когда отчим еще был жив.

– Миша… – произносит она неуверенно, и я подхожу ближе, не понимая, при чем тут отчим. – Нет, неважно. Я не буду об этом говорить!

И мама, снова закрывшись в коконе, быстрым шагом уходит в свою комнату. Я слышу хлопок и понимаю, что ближайшие пару дней она не будет со мной разговаривать. Но все же… Я узнала что-то важное. Стала на шаг ближе к разгадке. Может, мне удастся самой выяснить, при чем тут мой отчим?

Думаю, в этом мне понадобится помощь Мирона. Но прежде нужно как-то рассказать ему о том, что модельное агентство его отца на самом деле бордель…

***

На следующий день я прошу Лину прийти на смену пораньше, и она, конечно же, соглашается. Пара у меня сегодня всего одна, и та в восемь, но прежде я должна найти Мирона и поговорить с ним. И, чувствую, это будет пренеприятнейший разговор. А потому я решаю дать себе небольшую фору.

Аудиторию, в которой у Мирона заканчивается пара, я нахожу в расписании и сажусь возле нее на лавочку, делая вид, что просто жду следующую пару. Руки почему-то потеют, а сердце стучит у самого горла. От звонка я дергаюсь и оглядываюсь на дверь. Хочется передумать и трусливо убежать, и я усилием воли заставляю себя оставаться на месте.

– О, Василиса, рад тебя видеть, – улыбается Мирон, возникая передо мной. Я вздрагиваю и перевожу взгляд на него.

– Привет, – это все, что удается мне выдавить без заикания.