Хорошую вещь "браком" не назовут. Но это не точно

Глава 23. Просьба

Выхожу с территории больницы и делаю глубокий вдох. Как же прекрасно не ощущать специфический запах лекарств и дезраствора. Не смотря на учебу и будущую профессию, ощущать его двадцать четыре часа в сутки не очень приятно. Перехватываю сумку, ощущая в заднем кармане джинсов вибрацию телефона. На мгновение застываю, увидев контакт звонившего. Отхожу в сторону забора, чтобы не мешать прохожим, раздумывая, брать ли трубку. Мама звонила мне за последнюю неделю двенадцать раз, но я ни разу не приняла вызов и даже выключала телефон. Я не готова к разговору с ней – беседа с бабушкой до сих пор аукается моему организму – вес я так и не восстановила. При этом прекрасно осознаю, что она не успокоится – упертость этой женщины не знает границ.

- Слушаю, - слова даются с трудом, а руки слегка дрожат.

- Вика, солнце, как же я рада, что ты взяла трубку! – взволнованный голос матери бьет по ушам, и я крепко зажмуриваюсь, чтобы держать себя в руках. – Как ты себя чувствуешь? Тебя ведь сегодня выписывают? Ты сама доберешься до дома?

- Откуда ты узнала, что я в больнице? – ставлю сумку на землю и опираюсь спиной об забор. Возникшее имя  в голове однозначно, но почему-то не хочется верить в то, что человек, которого я начала подпускать близко к себе, так жестоко ударит в спину.

- Ты не отвечала, и я позвонила Климентию. Он сказал, что ты в стационаре с пневмоний. Ты совсем не заботишься о себе, Вика!

Запускаю пятерню в волосы, с силой оттягивая их от корней. Внезапно захотелось плакать – последние несколько дней прошли слишком идеально, где-то должна была наступить черная полоса. Я только привыкла жить без регулярного общения с родными. Кто бы мог подумать, что токсичная семья – мой случай.

- Тебя не очень беспокоило мое состояние, когда выяснила о махинациях Фаины Геннадьевны, - пора перестать называть ее «бабушкой». Ее отношение явно показали, что ее не волнуют привязанности со мной.

- Вик, я…

- Только давай без оправданий, пожалуйста. Я не готова их слушать и слышать.

Прощать, оказывается, нелегко. А еще не хочется. Я не получаю удовольствия от осознания, что люди, которые меня вырастили, мучаются. Но и мук совести не испытываю. Они заслужили мое отношение своим молчанием, утаиванием и позволениям пожилой маразматички с комплексом бога творить, что вздумается. По факту, это соучастие в преступлении.

- Я поняла тебя, - выдыхает она, и я слышу всхлип. Крепко сжимаю челюсти, подавляя ненужные эмоции на корню. Никаких поспешных решений. Хватит позволять манипулировать собой кому как заблагорассудится. – Ты себя хорошо чувствуешь?

«Нет».

- Да, со мной все в порядке. Мне пора. Пока, - отключаю вызов, не дождавшись ответа. Требуется несколько минут, чтобы прийти в себя. Ненавижу подобные разговоры. Изматывают и оставляют хаос из только стабилизировавшегося мира.

Собираюсь заказать такси, как вижу Романова, направляющегося ко мне. Ощущаю злость за его решение утаить от меня разговор с женщиной, которая меня вырастила. Он прекрасно знает о наших отношениях – принимал непосредственное участие в создании этого атомного взрыва – и не посчитал нужным сказать об этом мне. Что он утаит в следующий раз? Что Фаина заказала киллера по мою душу?

- Я думал, выписка будет после обеда, - нахмурился мужчина, расстегивая пиджак. Последнее время я слишком часто вижу его в костюмах, да и навещал он меня чаще всего после восьми вечера, договорившись с персоналом пропускать его в поздние часы. На мои расспросы Романов лишь отмахивался, заявляя, что это пока не требует моего внимания. Меня это обижало, но я молчала – по факту, какое я имею право капаться в его личной жизни? Сама же изо всех сил сопротивляюсь его попыткам сблизиться. – Ты почему не позвонила?

Мою сумку берут прежде, чем я успеваю ответить на его вопрос. В возмущении приоткрываю рот, демонстративно не двигаясь с места, когда Клим отходит в сторону машины. Осматриваю парковку и нахожу знакомый внедорожник – брюнет сегодня сам за рулем.

- И чего мы стоим? – спрашивает он, вернувшись ко мне. – Что случилось, Вика? – в  голосе слышно волнение, и я складываю руки на груди, в надежде эмоционально отстраниться от него. Романова стало очень много в моей жизни – первое время я просила оставить меня в покое, а потом смирилась с ежедневным присутствием этого упрямца на своей территории – в палате я по-прежнему лежала одна. Мужчина не навязывал мне  своего общения, а спокойно работал в принесенном с собой ноутбуке, дожидаясь от меня первого шага. Видимо, посчитал, что той демонстрации в день, когда приходили мои сокурсники, было достаточно, чтобы заявить о своих планах на меня. Продержалась я три дня – читала – книги, которые он мне приносил (до сих пор не поняла, откуда он осведомлен о моих вкусах в литературе), слушала музыку, сидела в интернете. Но стук клавиатуры все равно отвлекал меня, заставлял смотреть на него, хотя я старалась забыть о его присутствии. К удивлению, наши разговоры мне нравились. Мы не обсуждали наши странные отношения, ограничиваясь общими темами. Я с другой стороны открывала для себя этого человека, и мне это начинало нравиться. К сожалению.

- Звонила мама, - призналась я, наклоняя голову вниз. – Сказала, что это ты ей рассказал о том, что я в больнице.

- Это правда, - спокойно подтвердил он слова моей матери, пальцами обхватывая мой подбородок и приподнимая голову. Смотрю в уверенные карие глаза и чувствую жгучую обиду, что разъедает солнечное сплетение. – Ты не отвечала на ее звонки. Она боялась, что что-то случилось. Пришлось отговорить ее и твоего отца от поездки сюда – ты явно не готова к встрече.

- Ты не сказал об этом мне! И часто ты докладываешь моим родственникам о моем местоположении? – вырываюсь из некрепкой хватки, невольно отступая назад. Мне совершенно не нравился наш разговор, но он необходим. Неужели он отчитывается семье, а все его поступки – лишь продолжение  глупого фарса, который я оставила позади?