Хоть какой-то плюс от минуса

Южные привычки на севере

Снег скрипел под сапогами. Кусался мороз. Элиас терпеть не мог зиму, а тем более снег. Снег же он такой... мокрый. Да ещё и этот дубак. Он шёл и бубнил себе под нос, проклиная тот день, когда решил, что без машины можно жить и права ему не к чему.

В Лоэне снег если и выпадал, то сразу таял — ложился на мостовую серой кашей и исчезал к обеду. Здесь, в Крайморе, он лежал с ноября и, судя по всему, сдаваться не собирался вообще никогда. Город стоял белый, колючий и равнодушный к страданиям отдельно взятого южанина.

Элиас поправил шарф. Шарф был куплен здесь же, в Крайморе, в первую неделю после приезда, и стоил как три обеда в столовой. Продавщица клялась, что «чистая шерсть, греет до минус тридцати». Врала. Минус тридцать этот шарф, может, и держал, но сегодня было минус девятнадцать — и уши Элиаса уже ничего не чувствовали.

Он пересёк мост через Крайму. Река замёрзла — не по-южному, тонкой корочкой, а намертво, до дна не добраться. По льду шли редкие фигуры — местные срезали путь. Элиас покосился на них с подозрением. Доверять воде, которая притворяется землёй, он не собирался.

Изо рта вырывался пар. До корпуса педвуза оставалось минут семь, и эти семь минут он честно ненавидел.

— Фарм!

Голос раздался откуда-то сзади, и Элиас внутренне сжался. Он узнал его сразу. Этот голос окликал его уже вторую неделю подряд, и каждый раз это означало, что тихая прогулка превращается в…

— Фарм, я тебя зову, ты чё, замёрз?

Кай Дронг догнал его в три шага, хотя Элиас не сбавлял темпа. Кай был без шапки — опять. Уши красные, воротник расстёгнут, на лице выражение человека, которому минус девятнадцать — это не погода, а недоразумение.

— Ты чего шапку не носишь? — спросил Элиас вместо приветствия.

— А ты чего как дед бубнишь? Я тебя за квартал слышал. «Дубак, дубак…» Что за слово вообще, ты его сам придумал?

— У нас так говорят.

— У вас, — Кай поднял палец, — говорят неправильно. Дубак — это не слово. Это крик души. Ладно, пошли быстрее, у нас сейчас окно, я тебе покажу кое-что.

Элиас скосил на него взгляд. Кай улыбался — широко, нахально, как человек, который уже всё решил за двоих.

— Что ещё за «кое-что»?

— Сюрприз. Тебе понравится. Или не понравится. Но ты всё равно пойдёшь.

— Почему это?

— Потому что я твой друг, Фарм. Единственный. И если я тебя сейчас брошу, ты до весны будешь один сидеть в общаге и пить свой чабрец.

Элиас промолчал. Крыть было нечем. Во-первых, Кай действительно был его единственным другом в этом городе. Во-вторых, про чабрец он как-то проговорился сам, и теперь это стало их личной шуткой. В-третьих, Кай уже тащил его куда-то в обход главного корпуса, туда, где за спортивной площадкой виднелись старые гаражи.

Они свернули со знакомой тропы в какой-то двор. Элиас сразу почуял неладное — слишком уж целеустремлённо Кай шагал, засунув руки в карманы и насвистывая что-то фальшивое.

— Кай. Универ в другой стороне.

— Да погоди ты. Ты должен это увидеть.

Двор был узкий, стиснутый старыми кирпичными домами, и напоминал подкову — заходишь в один конец, а выйти можно только обратно. Вдоль стен спали машины, засыпанные снегом так, что не разберёшь ни марок, ни цветов. Где-то на третьем этаже зажёгся жёлтый квадрат окна, ещё один — люди просыпались, но солнце ещё не поднялось, и двор висел в сизых утренних сумерках, как в аквариуме с мутной водой.

Кай резко остановился, развернулся к Элиасу и без предупреждения зажал ему глаза ладонями. Ладони были холодные и пахли трамвайным поручнем.

— Что ты такого хочешь мне показать?

— Терпение, южанин. Вдохни момент.

Элиас вздохнул — тяжело и показательно, как вздыхают люди, которых заставили ждать неизвестно чего на морозе.

Кай убрал руки.

— Та-дам!

Элиас проморгался. Перед ним, ровно по центру двора, возвышался снеговик. Три шара, нос-морковка, ведро на голове. На вид — классика жанра. Но классика заканчивалась ровно на уровне нижнего шара, потому что чуть ниже ведра создатели снеговика приделали ему... нет, это определённо было не из набора «слепи снеговика сам». Предмет был фиолетовый, резиновый и, кажется, слегка светился в утреннем сумраке — то ли от холода, то ли от встроенного светодиода.

Элиас перевёл взгляд на Кая. Кай стоял, скрестив руки на груди, с выражением лица человека, который только что открыл публике новый экспонат в национальной галерее.

— Ты... серьёзно?

— Ага. Это же крайморское искусство. Вероятно, класс так девятый.

— Кай.

Элиас выдохнул. Пар изо рта вырвался густым облаком и поплыл куда-то в сторону снеговика, словно даже дыхание пыталось держаться от него подальше.

— Это снеговик, к которому приделали причиндал из секс-шопа.

— Да! — Кай просиял так, будто Элиас только что сдал экзамен.

— И ты меня тащил через два квартала, чтобы я это увидел.

— Не через два, а через полтора. И ты бы всё равно шёл этой дорогой.

— Я бы шёл другой.

— Значит, судьба, — Кай пожал плечами. — Ты посмотри на детали. Видишь, у него ещё сигарета в руке-ветке. Это же социальное высказывание.

— О чём?

— Обо всём, Фарм. О Крайморе, о зиме, о том, что взрослые спят, а дети творят.

Элиас ещё раз посмотрел на снеговика. Сигарета действительно была — самый дешёвый бычок, воткнутый аккуратно, с намерением. Ведро сидело криво, открывая кусок снежной головы, и почему-то именно это делало снеговика почти трогательным. Почти.

— И долго он тут будет стоять?

— Пока дворники не увидят. Или пока какая-нибудь бабушка не вызовет полицию нравов.

— У вас есть полиция нравов?

— Нет, но бабушки есть. Пошли, а то на методику опоздаем. Я с тебя ещё должен стрясти обед за эту экскурсию.

Кай хлопнул его по плечу и зашагал к выходу из двора. Элиас бросил последний взгляд на снеговика. Тот стоял в сумерках, невозмутимый, слегка светящийся в стратегическом месте, и держал сигарету с достоинством римского сенатора.