Хоть кто-нибудь пусть будет рядом

Хоть кто-нибудь пусть будет рядом

Воздух в квартире, если его вообще можно было назвать воздухом, стоял неподвижно, как вода в стоячем болоте. Он был тяжелым, насыщенным запахом мокрого постельного белья, зернового молотого кофе, дорогого красного полусухого вина и той самой, специфической вонью человеческого страха, которая пропитывает стены, если в них слишком долго прячут ужас. Инита сидела на краю велюрового дивана, вцепившись побелевшими пальцами в потертый подлокотник, и слушала, как тишина подкрадывается к ней сзади.

Тишина. Она приближалась не как ветер и не как звук. Она приближалась как древнее хищное существо, которое уже наелось, но все еще играет с добычей, зная, что та никуда не денется. Хриплое, прерывистое дыхание Аверо доносилось из спальни — там, где он лежал, раскинувшись звездой на ее постели, которую она оплачивала из своей зарплаты. Каждый раз, когда его храп затихал на секунду дольше обычного, Инита чувствовала, как реальность вокруг нее истончается. Она переставала существовать. Она становилась прозрачной, фантомной, невидимой для самой себя.

Аверо спал. Его лицо, изрезанное морщинами от постоянных инъекций и бесконечной злой усталости, сейчас, в полумраке комнаты, казалось почти ангельским. Но Инита знала, что этот покой — лишь обманка. Аверо был воплощением того, что разрушало ее медленно, по миллиграмму. Сначала он казался ей спасательным кругом: сильный, уверенный, ухаживает за собой. Он взял ее за руку на той вечеринке, где она уже начинала задыхаться от одиночества среди сотен людей, бегая от одного к другому. Он сказал тогда: «Ты не пойдёшь домой одна, ты достойна того, чтобы тебя проводил настоящий мужчина». И она повела его к себе. Она всегда верила таким словам, всегда впускала в свою жизнь абсолютно всех, кто проявил к ней хоть какое-то внимание. Аверо дал ей не просто его. А потом она просто стала зависима от кайфа ощущения, что с ней именно такой мужчина.

Для Иниты сон кого-то рядом не был сном обычного человека, это был режим ожидания системы, к которой она была жизненно привязана. Если Аверо проснется — он скажет что-то холодное и потребительское. Он будет любоваться собой. Он не будет замечать её. Он потребует вкусную еду и возьмет у неё деньги на очередную дозу ухода за собой. Он унизит ее, указывая на "недостатки" её внешности и фигуры. Уйдет в спортзал, на шоппинг, на массаж, чтобы "быть для тебя идеальным". Когда он проснется и выйдет из её дома, он снова изменит ей. Снова сделает ей больно. Снова подсадит на чувство, где она виновата в том, что он так поступил, потому, что могла бы и постараться быть лучшей версией себя. И лучше бы ему по всем здравым смыслам не просыпаться больше вообще никогда в её постели. Но Инита, несмотря на все это, молилась, чтобы он открыл глаза. Только бы он был рядом. Только бы в комнате оставался кто-то, кто дышит, кто занимает пространство. Только бы не оставаться в вакууме, где ее «я» рассыпается, как песок сквозь пальцы.

Страх Иниты не имел даты рождения. У него не было первого дня, как у простуды или перелома. Он был с ней всегда — задолго до того, как она научилась связывать слова в предложения, задолго до того, как она поняла, что такое «я» и «ты». Это было странное, извращенное наследство, переданное с ДНК. Первым ее осознанным ощущением в этом мире была не ласка и не тепло. Это была хватка. Материнская рука, судорожно, до боли вцепившаяся в ее крошечную детскую ладонь в толпе метро. И шепот, ставший фундаментом ее мироздания:

— Не отпускай! Ты потеряешься, и тебя съест Черный Дракон. Ты одна с ним не справишься! Ты умрешь, если останешься одна!

Она не отпускала. Она ходила за руку с матерью, отцом через дорогу (пока ей не исполнилось пятнадцать).

Она держалась за край материнской юбки в детском саду, когда другие дети уже бегали шумными стайками, ссорились, мирились, жили. Инита не жила — она цеплялась. В семь лет, сидя за партой в школе, она не написала контрольную не потому, что не знала ответов. Она сидела и смотрела на пустую парту справа, ожидая, что чья-то рука потянется к ней, похлопает по плечу, поддержит, что чужой палец укажет на ошибку, что чужой голос шепнет правильный вариант. Никто не потянулся. Учительница, женщина с резким голосом, сказала: «Инита, решай сама». Инита не умела. Та «двойка» в журнале была не оценкой знаний по математике. Это был вердикт целой вселенной: она — ноль в отсутствие наблюдателя. Если никто не смотрит, если никто не стоит рядом, значит, ее не существует.

В десять лет ее поставили на сцену на школьном празднике. Маленькая девочка в белом платье должна была прочитать стихотворение о весне. Она вышла к рампе, увидела черный провал зрительного зала, где не было ни одного знакомого лица. Мать опоздала, отец был в командировке. Инита забыла все слова на свете. Она забыла не текст. Она забыла, как дышать. Ей показалось, что зрительный зал — это пасть гигантского Дракона, который сейчас сомкнется, и она провалится в пустоту его внутренностей.

Инита рухнула в обморок под аплодисменты, которые ведущий вызвал у зала, чтобы подержать бедняжку. С тех пор они звучали для неё как похоронный марш, и к ним, к этим многочисленным хлопкам, она тоже привязалась как к ощущению того, что зал полон, что с ней рядом кто-то есть, пусть и физически не трогает её, а просто шумит, дышит.

Подростковый возраст стал пыткой, которую ей было тяжелее всего вынести. Психотерапевт, высокий седой мужчина с усталыми глазами, всецело знающий всё о человеческой психике, но мало понимающий юных девочек, принимал ее в своем кабинете, где пахло валерианой и старыми книгами. Он слушал ее сбивчивые, полные паники рассказы о том, как она не может заснуть, если не слышит чужого дыхания, как она включает телевизор на полную громкость, когда остается одна в квартире, как она звонит случайным знакомым в три часа ночи, просто чтобы услышать человеческий голос. Он посмотрел на нее поверх очков и сказал тихо, но весомо:

— У тебя не фобия, Инита. Фобию можно вылечить таблетками или сеансами. У тебя отсутствие внутренней опоры. Ты никогда не принимала решений сама. Ты никогда не была одна. Ты не знаешь, кто ты без других людей. А если человек не знает, кто он, — его нет.