Хождение за три царства

6.2

Черные тучи застилали горизонт, стреляя в землю редкими молниями. Выжженная степь исходила дрожью в волнах жара, накатывающих, как прибой. Ветер дул в лицо, терзая кожу, словно наждачная бумага, рвал за волосы, мешал смотреть. Мешали смотреть и молнии, разгоравшиеся все ярче и горячее, и тучи угольно-черной пыли, несущиеся по степи.

Гром ударил внезапно, пробрав меня до печенок. С небес извивающейся лентой потек сизый дым, верхом на нем летел человек в багровом ореоле и слепящих бликах огня. Черное пламя стелилось за ним, точно крылья, золотая цепь с черепами била его по груди. Золотые браслеты змеями обвивали руки до самых плеч, с пояса сыпались бледные, опаленные жаром цветы.

Человек сошел на землю, возносясь надо мной, словно гора.

И напротив него, за моей спиной тоже встал кто-то, кого я силилась рассмотреть, но не могла повернуть головы. В спину мне бил леденящий холод, лицо обжигало невыносимым жаром.

Человек в золотом ожерелье поднял руку, собирая молнии в горсть.

Голос за спиной произнес:

- Бей, Сива!

Человек в золотом ожерелье рассмеялся и ударил мечом молний, разрубая черные тени, как тряпки. Громовой удар расколол землю. Исчезли все звуки, только прежний голос насмешливо повторил:

- Бей еще, Сивый бог!

Не надо… Одинокая мысль слабо трепыхнулась в голове и угасла. Я не увидела, всем телом ощутила новый удар и холод, пронзивший тело ледяной стрелой.

И вновь тишина.

Человек в золотом ожерелье оглядывается, молнии в его руке медленно гаснут. Чернота, вязкой смолой пролившаяся с неба, заволакивает степь и скрывает из глаз. Я ничего не вижу, но знаю, что того, кто стоял за спиной, больше нет. Только порыв ледяного ветра треплет волосы.

- Я победил! – радостно кричит Сивый, и его огонь вспыхивает с новой силой. – Я – Владыка!

Ледяной ветер тонкой лентой устремляется к нему. Он обвивает пламя, и оно гаснет. Он скользит по золоту ожерелья, и почерневшие черепа хлопьями сажи осыпаются вниз. Раскаленные змеи-браслеты громко шипят, но холод побеждает и их, превращая в стальные, унизанные шипами оковы.

Лицо Сивого затягивает черная тень, и я уже не могу понять, кто стоит передо мной – он или тот, кто был им побежден.

Чей голос звучит в звенящей тишине, чьи слова падают вниз, словно ледяные глыбы?

- Трон твой, Сивый бог! Теперь ты – Черный Змей! Ты теперь – Владыка Нави, и зовешься ты – Кощей!

И снова холод, только теперь он льется ото всюду, обволакивает меня с ног до головы, превращает в ледяную статую, сверкающую мутно-белыми шершавыми гранями. Сквозь ледяную корку я успеваю заметить пещеру с высоким сводом, грязные потеки воды, стекающие по стенам, исписанным значками, похожими на вавилонскую клинопись… Потом все пропадает.

Плачущий женский голос (такой знакомый!) звучит в темноте, постепенно затихая:

- Черный ворон по небу летит, кружит он над моей головой… Горе горькое сердце сжимает, застит взор мой кручина-печаль… Слезы глаза мне повыжгли, нету ни сна, ни покоя… Доля моя в чужих землях потеряна, и судьба  – черствый хлеб на губах…

Я вздрагиваю всем телом и просыпаюсь.

От лежания на жесткой земле тело страшно затекло. В голове отстукивали бодрый ритм турецкие барабаны, а во рту прочно обосновалась пустыня Гоби. Тьфу ты, можно подумать, вчера было тридцать первое декабря… Ха! Вчера весь остаток дня я гнала ступу по направлению, задаваемому Путеводной Нитью. Неисправный колдовской агрегат – это было пострашнее, чем сорвавшийся с тормозов бульдозер. Чувство самосохранения сорвало голос, пытаясь достучаться до моего разума, однако было мной проигнорировано вчистую. И вот результат: «Когда разум спит, фантазия в сонных грезах порождает чудовищ». Не удивительно, что мне снится всякая чушь!

Я поднялась, растирая шею. Костер почти погас, но небо на востоке уже светлело. В степи и ночью было тепло, даже жарко, но я развела огонь в целях безопасности. Голая степь Ратарского царства – это не обжитые мерянские леса или тулынские предгорья; здесь людей совсем мало, зато хищников достаточно – накануне с воздуха я хорошо разглядела пару волков, преследовавших сайгака. Кто знает, может человечина покажется им более привлекательным блюдом?

Почерпнутые из книг сведения давали некоторую надежду – вроде бы звери на человека первыми не нападают, особенно если видят рядом огонь и слышат громкий шум. Поэтому большую часть ночи я прилежно подбрасывала в костер растопку и стучала обломком черенка по котелку, и только под утро забылась беспокойным сном. Пожалуй, эта ночевка станет еще одним вкладом в копилку моих жизненных впечатлений. Даже Аньке наверняка не доводилось ночевать одной среди чистого поля рядом со старым полузасыпанным колодцем и без признаков крыши над головой… К тому же пришлось экономить воду, ибо извлечь из колодца что-нибудь, кроме песка и чьих-то останков (не человеческих, слава Богу!), не представлялось возможным.

Однако пить очень хотелось. Я пошарила в коробе, достала баклажку и сделала большой глоток. Ох, хорошо! Какая вкусная вода, свежая, словно только из родника! Я с наслаждением влила в рот остатки и замерла с сосудом у губ. Черт, это же та, которую оставил Властимир! Я же не собиралась ее пока использовать!

Ощущение приятной прохлады в горле сменилось легким жжением. Я выронила баклажку и обеими руками схватилась за живот. Что он туда намешал? Может, это была не живая вода, а мертвая? С богатыря станется, он же сторонник радикальных решений… Ох!

От скрутившегося в узел желудка по телу растеклась судорога боли. Так плохо мне не было с тех пор, как я отравилась рыбной котлетой в школьной столовой. Но тогда под рукой был хотя бы активированный уголь, а сейчас – ничего, кроме сухой черствой земли, которую грызи, не грызи, толку никакого. Нет, это все-таки живая вода… Мертвая действовала бы куда гуманней… Кое-как свернувшись комочком, я разглядывала ползущую по травинке букашку. Счастливая! Кем родилась, тем и помрешь, а меня за последние две недели в кого только не превращали: и в лягушку, и в змею, а теперь вот решили сделать растением.