Хозяйка болот

Глава 1. Студент

Летом 1991 года со мной произошла невероятная история, которая повлияла на всю мою жизнь. У каждого человека есть своя история, но не у каждого она такая:

В те времена химлесхозы еще работали, хотя в воздухе уже отчетливо пахло развалом огромной страны. Все казалось бессмысленным, особенно для парня, который учился на бесперспективную, как тогда виделось, специальность — инженер-технолог лесоинженерного дела.

Тогда нас, студентов-практикантов из красноярского СТИ, отправляли в тайгу не просто посмотреть на производство, а вкалывать на подсочке и сборе живицы наравне со штатными рабочими.

Я согласился на это только ради возможности нормально заработать перед учебным годом, да и отказаться было не вариант. Но реальность превзошла все мои ожидания.

Я возненавидел эту практику, свой факультет и больше всего на свете — саму тайгу.

Я размышлял и горько смеялся над своими стараниями в учебе. Как же я убивался на сессиях, только бы, не дай бог, не отчислили и не забрали в армию. Теперь, выжимая из себя последние силы, я думал, что армия точно была бы лучше.

То лето было жарким и душным. В довершение всего меня жрали. Комары и мошка шли такой плотной тучей, что воздух казался серым. Я беспрерывно мазал лицо и руки смесью дёгтя и ДЭТы. Кожа под этой адской химией мгновенно становилась черной и липкой. Стоило случайно облизнуть губы, как во рту селилась невыносимая химическая горечь. Мошка всё равно забивалась под ресницы, лезла в уши, отчего приходилось обматывать голову платком. Я чувствовал себя грязным, вонючим чертом, застрявшим в аду.

По идее, нас должны были учить всему циклу, но по факту никто ничего не показывал. О вздымах, окорке деревьев и размывке каустика я слушал только сбивчивые рассказы учетчика и других мужиков.

Вся моя практика свелась исключительно к сборке. Меня просто кидали на участки отпускников — проще говоря, затыкали дыры.

Вообще-то нас приехало пятеро. Но девчонок начальство сразу отправило на другой, ближний участок — от греха подальше. По мнению руководства, нефиг было парням и девкам вместе без присмотра по тайге шастать, аморально это. Из пацанов же в итоге остался я один. Валька сбежал примерно через неделю, просто умотал на продовольственном грузовике. А Сашка свалил позавчера — якобы заболел. Ну, температура у него вроде и правда поднялась, так что его закинули в кузов к бочкам с живицей и услали в посёлок.

Вот и вышло, что я с утра до вечера в одиночку ходил от сосны к сосне, с острым скрапом, и выскребал смолу из воронок, наполняя огромное ведро.

Смола не была жидкой или тягучей, как я всегда думал. Она уже была застывшей, зернистой, липкой — точь-в-точь как засахаренный мед. Пахла одуряюще сильно, на удивление приятным сосновым ароматом, который намертво въедался в нос.

Первые дни я набивал ведро этим тяжелым «сахаром» доверху. Но тащить неподъемную массу было невыносимо, и я стал таскать по половине до ближайшей бочки. Но быстро понял, что бегать слишком далеко, и это не дело. Опять стал наполнять доверху и еле еле с передышками волочить это проклятое ведро.

Однажды, в очередной раз пыхтя, матерясь и ноя под нос, когда до бочки оставалось метров пятнадцать, вдалеке на песчаной дороге я увидел фигуру человека. Издалека мне показалось, что это ребенок. Но маленький человек шел тяжелой походкой с огромной понягой за спиной. Когда он приблизился, это оказалась женщина неопределенного возраста с грязным от дегтя лицом и беззубой улыбкой.

— Ты студент, че ли, наш? А где второй? Медведь съел? — она глухо засмеялась. — Ты кого тут возишься? Ой-ёй-ёй! Давно волочишь-то?! — сказала она, кивком указывая на мое неподъемное ведро.

Она ловко выскользнула из своего берестяного короба-горбовика, который мне издалека показался понягой. Взяла мое ведро, с присядкой вскинула вверх и с грацией тяжелоатлета взгромоздила на свое еле выступающее плечо. Преодолела за секунды расстояние до бочки и вывалила живицу одним резким ударом.

Я стоял в безмолвном изумлении. В ней было не больше полутора метров роста.

— Лена я, Ленка-тунгуска, на Николаевском живу, недалеко тут! Чернику собрала, пойду возне отдам за сахар, чтоб привез! А ты кто?

Я знал о ней, но видел впервые. Она была единственным местным жителем этой бескрайней тайги. Отшельница Ленка-тунгуска!

— Ты немой, что ли? — спросила она, влезая обратно в свой короб.

— Я Коля. Николай Майснер.

— Ох, немец, что ли? Нравится у нас?

— Ага, — угрюмо ответил я.

— Ну давай, немец, свидимся еще, я тут часто хожу. И не ной, тайга гунды не любит, она девка с норовом! Ты ж мужик, вон какой здоровый! А за все время и двух бочек не наскреб, позорище! Ты в день должен не меньше трех делать. Таким ходом кроме грыжи ничего не заработаешь.

Говорила она удаляясь и сплевывая горькую ДЭТу с дегтем.

Остаток дня я безуспешно пытался повторить трюк Ленки. С пустым ведром, ясен пень, всё получалось. Хотя назвать его пустым можно было лишь условно — оно со всех сторон было облеплено смолой и мусором. А вот полное ведро закинуть ловко на плечо не удавалось, приходилось еле-еле затаскивать его и идти. И всё же на плече носить было легче, и дело пошло быстрее.

К вечеру я наконец-то заполнил эту проклятую бочку, хотя с прошлым темпом мне понадобилось бы еще пара дней. Плечо болело нещадно. Я наполнил еще одно ведро и оставил его возле бочки — идти до следующей пустой просто не было сил.

Но настроение впервые за все время пребывания здесь было отличным. И это несмотря на то, что я ко всему прочему был весь в смоле. Мой плотный рабочий комбинезон стал липким и деревянным от застывшего соснового сахара. Снять его оказалось отдельным испытанием. Я буквально содрал его с себя, ощутив прохладу и облегчение, и швырнул прямо на закрытую полную бочку.

Гнус тут же принялся яростно грызть меня через тонкое трико и футболку. Идти до времянки было неблизко, и, чтобы просто дойти живым, пришлось заново густо намазаться своей адской смесью.