Хозяйка чайных плантаций. Мой счастливый остров

Глава 11

- Мадам Симон Трюффо? – переспросил де Рийак, внимательно выслушав мой эмоциональный рассказ о поездке в Вэннесан и стычке с матерью Годарда. – Конечно, я её знаю! Много лет назад, когда она была в расцвете молодости и красоты, её имя гремело по всей столице. Ну ещё бы! Безродная девушка, служившая во дворце простой кастеляншей, вдруг приглянулась молодому королю. Хильдеберт был ослеплён белокурой красавицей, такой покорной и в то же время недоступной, которая умела держаться с подчёркнутым аристократизмом, хотя никто из её предков никогда не принадлежал к знати. В общем, некоторое время король безмерно восхищался юной Симон, а поскольку он не знал, что значит не получить желаемого, что значит бороться за обладание чем-либо, неудивительно, что вскоре дворцовая кастелянша стала его любовницей.

«Умела держаться с подчёркнутым аристократизмом, зато со мной говорила как базарная торговка», – хмыкнула я про себя.

- Во дворце в то время ходили слухи, будто Симон, желая накрепко привязать короля к себе, обращалась за помощью к разного рода чародейкам, – вёл дальше граф, при этом не переставая прислушиваться к голосам слуг во дворе замка (там как раз проходила погрузка дорожных сундуков). – Не знаю, что она там себе придумала и кем себя возомнила, но Хильдеберт никогда не сделал бы её королевой. Сына Симон он признал своим бастардом, и мальчик рос во дворце, воспитывался как принц крови. Возможно, Годард и унаследовал бы корону своего отца за остутствием у того других сыновей. Но Хильдеберт женился на правнучке императора Лотаря, и в этом почётном браке родился Теодорих – законный наследник престола и продолжатель династии.

Граф умолк и, поднявшись с кресла, в котором сидел во время нашей беседы, в два гигантских шага оказался у окна. Снаружи раздались крики и смех. До моего слуха донёсся голос Бертина, который с азартом истинного управляющего отдавал приказания графским слугам.

- Мадам Трюффо пригрозила найти на меня управу и отобрать у меня Мадлен, – пожаловалась я, желая прощупать почву: насколько велик авторитет матери Годарда в сообществе местной знати и правосудия и к чему мне следует подготовиться.

Издав невнятный звук наподобие восклицания, выражающего одновременно удивление и пренебрежительную насмешку, де Рийак резко повернулся ко мне лицом.

- Не думаю, что Симон может быть для вас опасна. Тем более сейчас, когда в суде решается участь её сына, обвиняемого в государственной измене и в попытке покушения на жизнь его величества. Бедняжка Симон! Ей так нравится разыгрывать из себя сиятельную особу! Видно, ей по-прежнему трудно смириться с тем, что дни её величия навсегда канули в прошлое. Она всё ещё чувствует себя львицей, отказываясь замечать, что у неё больше нет ни когтей, ни клыков.

Граф подошёл ко мне и, взяв меня за обе руки, с отеческой нежностью заглянул мне в лицо.

- Ничего не бойтесь, Элинор. У мадам Трюффо нет права распоряжаться жизнью вашей дочери. К тому же, она не любит Мадлен, называя её дитём порока, позором и досадной ошибкой судьбы. Симон считает, что ребёнка, рождённого в темнице, следует тщательно скрывать от всего мира. Вы, должно быть, помните, что она долгое время держала вас обеих взаперти, запретив покидать стены Вэннесанского замка и показываться на глаза даже местным крестьянам. Счастье, что Теодорих, охотясь в тех краях, решил заночевать в Вэннесане и пожелал познакомиться с семьёй своего единокровного брата. – Граф выдержал паузу и прибавил: – Элинор, я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили: ваши дети принадлежат только вам. В их жилах течёт королевская кровь, но их судьба – в ваших руках.

В дверь нетерпеливо забарабанили.

- Ваша светлость, экипаж её милости виконтессы готов, – доложил слуга.

С минуту де Рийак молча глядел на меня.

- Что ж, пора! – наконец произнёс он с едва уловимой тоской в голосе, в этот раз прозвучавшем как-то непривычно тихо. – Прощайте, Элинор, желаю вам счастливого пути.

- Благодарю за всё, что вы для меня сделали, – отозвалась я, пожимая руку графа, и две слезы скатились по моим щекам. – Я буду помнить о вас до конца своей жизни. И расскажу о вас своим детям, когда они вырастут.

Я снова с сердечностью пожала руку своего покровителя, и мне не хотелось отпускать её. Мне казалось, что, отпусти я руку, то не смогу удержаться на ногах, упаду на пол и разрыдаюсь. Но я крепко стиснула губы и, напоследок обняв графа, стремительно вышла из комнаты.

Спустившись в зал, я застала там, помимо Манон с двумя младенцами на руках, также её мужа и ещё троих детей. Внешний вид Гастона (так звали мужа кормилицы) – всклокоченная борода, поблёкшие глаза, рваная и кое-как починенная одежда, прохудившиеся грубые башмаки – достаточно красноречиво свидетельствовал о том, что бедность наложила на главу многодетной семьи свою тяжёлую лапу.

Дети выглядели немного лучше, и, хотя одёжка у них была очень скромная, чуть ли не убогая, нельзя было не заметить, что носят они её аккуратно. Они все были русые: и четырнадцатилетняя Розали, и десятилетняя Леа, и семилетняя Мари, и даже единственный мальчик – полугодовалый Луи.

Когда к нашей компании присоединилась крошка Мадлен, дети Гастона и Манон встретили девочку радостно, как старую подругу. И я, глядя на то, как моя малышка смеётся, буквально расцветая у меня на глазах, и сама просияла счастливой улыбкой.

Гастон смущённо приблизился ко мне.

- Вы, ваша милость, не гневаетесь на нас за... за то, что мы с собой сундук хотим взять? Весь наш нехитрый скарб в одном сундуке уместился. Да только Бертин отказался погрузить его в вашу карету... Говорит, можно брать всего-то два сундука. А там уже ваши стоят, ваша милость...

Мне показалось, что Гастону, который работал в деревенской кузнице, непривычно, внове произносить слова «ваша милость». Он слышал, как жена называет гостью графа, и теперь сам старался не ошибиться. Жена лучше знает, как с кем обращаться, – она всю свою жизнь в замке служит.