Хозяйка чужого наследства

Глава 1

– Матушка-а… – чей-то надрывный плач пробился сквозь пелену.

Вот он, первый звук нового мира.

– Матушка! Не покидайте нас! – отчаянный вопль обрушился прямо над ухом, резкий и мокрый от слёз.

Что? Какая ещё матушка?

– Будет, Агафья, будет. Видишь же – не дышит. Отступись, – устало проговорил мужской голос. А затем, набрав силы, рявкнул в пространство: – Федька! Дуй что есть мочи к отцу Никодиму в Никольскую церковь! Скажи – Настасья Семёновна преставилась!

«Преставилась?!»

Ледоход мыслей в голове вдруг смёл все догадки. Это обо мне. Они говорят, что я преставилась. Но я же только что… только что начала жить! Нужно немедленно подать знак, закричать, открыть глаза! Я сжалась внутри своего неподвижного тела, пытаясь силой воли разлепить веки, открыть рот. Ничего. Оно лежало тяжёлым чужим саркофагом.

«Соберись, Настя! – забилась паникой мысль. – Прожила восемьдесят лет, мирно отошла во сне, унеслась по светящемуся тоннелю… для чего? Чтобы тут же и «преставиться»? Давай же! Кричи!»

– Стой! Стой, заполошный! Гони Федьку назад! – внезапно вскричала та самая плачущая женщина. – Видела, как у барыни пальчик дрогнул! И бровью повела! Надо в чувства привести!

Резкий шлепок обжёг щёку. Второй. Воздух – спёртый, пропахший воском и чем-то кислым – с силой рванулся в неподвижную грудь и вырвался наружу хриплым чужим стоном.

– Очнулась! Святые угодники! Жива! Неси скорее варево, что лекарь наказывал!

Грубые мозолистые пальцы впились в мою челюсть, с силой разжав её. В горло хлынула обжигающая, невыносимо горькая жижа. Я захлебнулась, закашлялась и наконец сквозь слёзы и жжение увидела первый луч света в этом новом, странном и жестоком мире. Наклонённое испуганное лицо немолодой женщины в платке и суровые глаза седого мужчины в тёмном кафтане.

Из моей груди вырвался лишь ещё один хриплый сиплый звук, больше похожий на стон, чем на слово. Но женщина вскрикнула, будто услышала самое дорогое.

– Слышишь, Степан? Что-то сказала, – она разрыдалась от счастья и прижала мою холодную руку к своей мокрой от слёз щеке. – Жива, родимая, жива… С нами крестная сила…

Мужчина – Степан Кузьмич, как я позже узнаю – отвернулся, резко смахнув ладонью что-то с лица. Не то пот, не то свою мужскую скупую слезу.

Затем обернулся к замершему в дверях мальчишке, который таращил глаза на происходящее.

– А ты чего уставился? Вон пошёл! И всем в людской скажи, барыня жива, поправляется. Никакой паники. Ну, будет варево тут жевать, – он кивнул на Агафью, но уже без прежней усталости. – Дайте барыне отдышаться. Все вон.

Он взял Агафью под локоть, мягко, но настойчиво направляя к двери. Та ещё пыталась что-то сказать, оглядываясь на меня, но поддалась его напору.

Дверь прикрылась. Я осталась одна, если не считать тихого присвиста в ушах и дикого стука сердца, который, казалось, вот-вот разорвёт эту хрупкую грудную клетку.

Два дня. Сорок восемь часов, которые тянулись как густой сироп. Я лежала, притворялась слабой и впитывала мир через поры. Моя главная задача была — не сойти с ума и не выдать себя. А для этого нужна была информация. Самая базовая.

Комната была небогатой, но достойной. Стены в синеватых цветочках, икона в углу с теплящейся лампадкой. Кровать широкая, с пологом. У окна — туалетный столик, на нём серебряная щётка и потемневшее трюмо. Запах: воск, лекарственные травы и пыль. Ничто не говорило ни о времени, ни о месте.

Агафья была моим главным источником. Она была моей тенью, няней, сиделкой — женщиной лет пятидесяти, с лицом, изборождённым заботами, но добрым. Я решила начать с простого, сыграв на своей «болезни».

— Агафья… — мой голос звучал хрипло и неуверенно, что было совсем не трудно изобразить. — Голова… всё гудит. Мысли путаются.

— Ой, голубушка, — засуетилась она, поправляя одеяло. — Это от слабости. Пройдёт.

— Сегодня… какой день? Месяц? — спросила я, прикрывая глаза, будто от света.

— Да сентябрь же, родимая, тридцатое число. Уж похолодало на дворе.

— И год… — я сделала паузу, изобразив мучительную попытку вспомнить. — Тысяча… ой, всё вылетело из головы…

— Да что ты! Да тысяча семьсот двадцать второй от Рождества Христова, — Агафья смотрела на меня с беспокойством и жалостью. — Совсем память отшибло, бедная ты моя…

Тысяча семьсот двадцать второй год. Цифра ударила в висок. Значит, не Средневековье. Уже восемнадцатый век. Вот почему тогда обстановка такая… несовременная? И одежды у Агафьи — длинная юбка, платок… Значит, не мой двадцать первый век. Попала в прошлое. Глубокое прошлое. Лёд страха сковал живот.

— Муж мой… — начала я осторожно, не зная даже имени.

— Что же ты, голубушка, всё убиваешься по Петру Алексеевичу, — вздохнула Агафья, и в голосе зазвучала неподдельная скорбь. — Забрала его болезнь каменная, мучился страшно… Лекарь потом сказал — камень внутри, не выжить. Две недели как схоронили… А ты за ним чуть не ушла. Отпусти, Настенька, отпусти душенькой. Не вернёшь.

Я вновь сделала мысленную запись. Пётр Алексеевич. Умер от камня в почках две недели назад.

Кусочки мозаики складывались, но картина была чудовищной. Я — вдова в восемнадцатом веке. Молодая. Совершенно одна в чужом теле и в чужом времени.

На третий день приехал доктор.

Не бородатый знахарь, а человек в кафтане европейского покроя, с очками в тонкой оправе и саквояжем из хорошей кожи. Лекарь Христиан, из немцев, как представила его Агафья с подобострастным придыханием.