Хозяйка чужого наследства

Глава 2

Марфа Архиповна обвела комнату оценивающим, неодобрительным взглядом, будто проверяла, не пропало ли здесь всё после ухода Петеньки. Её взгляд скользнул по скромным обоям, по иконе, и тонкие губы сложились в гримасу презрения.

— Ну вот, лежим, — повторила она, уже без сладости. — Доктор, говоришь, запретил волнения? А какое тут волнение? Матушка приехала порядок навести. После Петенькиного-то ухода всё, поди, вверх дном.

Она не спросила, как я себя чувствую. Она констатировала беспорядок, который якобы царил в чужом для нее доме.

Я окинула взглядом старую каргу и внутренне усмехнулась:

«Да она лет на пятнадцать меня моложе. Никакого уважения к старшим».

— Спасибо за заботу, матушка, — выдавила я тихим, слабым голосом, опустив глаза. Пусть думает, что я всё та же запуганная невестка. — Доктор велел покой. Я… я очень слаба ещё.

— Слаба, — скептически протянула Марфа Архиповна. — От тоски слаба. А тоска от безделья. Сидишь тут, в четырёх стенах, да на стены смотришь — конечно, зачахнешь. Надо дело иметь. Настоящее, хозяйское.

Она сделала паузу, давая словам просочиться, как яду.

— Я с Лукашей своим приехала. Он, сердечный, по брату убивается, всё рвётся в дела вникнуть, помочь… Да где ему, неопытному. Так я и думаю: переезжаем мы сюда, к тебе. Я порядок в доме наведу, Лукаша — в конторе у Степана Кузьмича присмотрится, дела поймёт. А ты… ты отдохнёшь, оправишься. Может, в монастырь съездишь, на богомолье, душу успокоить. Всё у нас будет по-хорошему, по-семейному.

Вот он, первый удар. Прямой, наглый захват. «Переезжаем». «Порядок наведу». «Ты отдохни». То есть — отстранись.

Я сделала вид, что с трудом приподнимаюсь на подушке, изображая лёгкую панику.

— Матушка, да как же так… Дом-то… дела… Я же не могу… оставить. Сама потихоньку…

— Чего не можешь? — перебила она, и её голос зазвенел сталью. — Баба ты, Настасья. Какие бабьи дела? Счёты сводить? С мужиками-поставщиками торговаться? Да тебя же в два счёта обжулят, ославят на весь уезд! Семейную честь Петенькину в грязь втопчут! Нет уж. Мы, родня, не дадим опозорить его память. Мы всё как надо устроим.

Она подошла ещё ближе, запах камфоры и старости стал удушающим.

— А то, слышала я, к тебе тут Никитка Мещёрский нос уже суёт? — её глазки-буравчики сверкнули злорадством. — Известный волокита да пройдоха. Только покойника в землю опустили, он уже к вдове с предложениями лезет. Ты смотри у меня, Настасья. Я тебе как родная мать: связываться с этим — последнее, что ты сделаешь. Он тебя живьём сожрёт, а косточки перетряхнёт. И наследничко Петенькино себе заберёт. Ты уж лучше на нас, на семью, положись.

«Чего? Это что ещё за гусь объявился? Врёт свекровь или на самом деле та Настасья от кого-то авансы принимала? — замерев, пыталась переварить полученную информацию. — Точно врёт про предложения, иначе Агафья давно бы проболталась, она же словно наседка, всегда рядом. Только ещё понять бы, в чём поклёп, а то так можно и в неприятности вляпаться».

Я позволила глазам наполниться слезами — это было нетрудно от бессилия и ярости.

— Я… я ничего не решаю, матушка. Голова не соображает. Дай Бог день продержаться… — прошептала я, делая вид, что вот-вот потеряю сознание от потрясения. — Как скажете… Только… только дайте прийти в себя хоть немного…

Моё мнимое бессилие было моим щитом. Она жаждала увидеть покорность. Я дала ей её. Пока что.

Марфа Архиповна удовлетворённо выпрямилась. Она приняла слёзы и дрожь за капитуляцию.

— Ну вот и ладно. Умная девка. Отдыхай. Я тут пока с Агафьей насчёт хозяйства поговорю, комнаты осмотрю. — Она повернулась к выходу, но на пороге обернулась, ударив клюкой об пол для пущей важности. — А насчёт переезда — не сумлевайся. Через неделю обустроимся. Чай, свой же дом, Петенькин. Никуда не денется.

Дверь закрылась. Я упала на подушки не притворяясь. Сердце колотилось, в висках стучало. Свекровь не просто пришла навестить. Она пришла занять территорию. И дала мне неделю.

Теперь я знала врага в лицо. И понимала: игра в слабую вдову может дать передышку, но не спасёт. Нужен был план. Пора подниматься на ноги, а то не ровён час, в монастырь упекут.

Я откинула одеяло. Ноги дрожали, но выдержали вес. С резного стула у кровати взяла стёганую на вате телогрейку из тёмно-вишнёвой камки, отороченную мехом. Накинула ее на плечи. Под босыми ногами ощущались гладкие, тёплые от печи доски пола — Агафья, видно, не забыла истопить с утра.

Первым делом подошла к столу, глотнуть воды из гранёного стеклянного графина. Вода была комнатной температуры, с лёгким привкусом дубовой бочки, но она смыла с губ приторную горечь того разговора.

Затем к окну. Двойные рамы были плотно закрыты, но стёкла всё равно плакали октябрьской сыростью. Откинула тяжёлую занавесь из домотканой пестряди — той самой, красно-синей в клетку, что ткали в наших деревнях и прижалась лбом к прохладному, влажному стеклу.

Двор. Грязное осеннее месиво из глины, опавших листьев и пожухлой травы. У плетня росли берёзы. Их листья, жёлтые и ржавые, уже сильно поредели, обнажая мокрый, тёмный узор ветвей. Запарившийся навоз у конюшен, тусклое свинцовое небо — всё дышало сырой, бесприютной осенью.