Хозяйка чужого наследства

Глава 3

Дверь распахнулась, и на пороге, запыхавшись, замерла Агафья. Её глаза были круглыми от ужаса.

— Настенька, родимая! Да что же вы на ногах-то?! Опять хворать собрались!

— Не собираюсь, няня. Скажи-ка мне, — голос звучал твёрже, чем я ожидала. Я оперлась о спинку стула, делая вид, что всё ещё слаба, но взгляд впился в Агафью не просящий, а требующий. — Что ты ей наобещала? Марфе Архиповне. Слышала, как она раздавала приказы.

Агафья всплеснула руками, её лицо исказила гримаса искреннего страха и растерянности.

— Да ничего я, ласточка! Клянусь тебе! Она… она чувствует себя тут полной хозяйкой! Верить не хочет, что вы живы-здоровы! Приказала три лучшие комнаты к её приезду приготовить, весь дом отмыть, а все вещи покойного барина — книги, одежду, безделушки — в чулан снести. Говорит: «Приеду — сама разберу, что продать, а что в яму выбросить». Я лишь кивала да бормотала, чтобы она поскорее уехала! Сказала, что всё будет сделано! Я ж тебя вынянчила, я ж тебе как родная, разве могу предать?!

В её голосе звучала правда. Агафья была не предатель, она была слабым звеном — слишком любящим, чтобы открыто перечить, и слишком простым, чтобы вести хитрую игру. Она согласилась со всем, чтобы отвязаться и защитить меня.

— Ладно, — сдалась я, смягчая тон. Теперь мне нужна была помощь. — С этого момента, Агафья, слушай только меня. Мне нужно встать, одеться, и сойти вниз.

— Да вы с ума посходили! — Агафья было опять засуетилась, но я перехватила её взгляд и не отпустила.

— Няня, свекровь дала мне неделю. Ты хочешь, чтобы через неделю она здесь хозяйкой сидела, её прихвостни по дому шныряли, а мы с тобой в том самом чулане среди вещей Петра Алексеевича прятались?

Агафья замерла, как будто впервые увидела будущее, нарисованное этими словами. Она медленно, тяжело кивнула.

— Помоги мне одеться. По-хозяйски, но скромно. Сейчас выделяться нельзя.

Агафья, бормоча молитвы, достала из гардероба вдовье платье из тёмно-серой шерсти, строгое, без украшений. Поверх — стёганую душегрейку на вате. Потом, кряхтя, протянула тонкий чёрный тюлевый платок, ажурный и невесомый.

— Головку-то прикрой, Настенька, сделай милость. Не по-благородному волосы распускать в твоём-то положении. Уважения к покойному. И свекровь, увидя, не придерётся.

Я взяла платок. Ткань была легчайшей, почти невесомой, пахла ладаном и сухими травами — запахом сундука, запахом прошлой жизни.

«Так, Настасья Семёновна, — пронеслось в голове. — Начнём. Примерь роль тихой, благочестивой вдовы».

Спокойными, уверенными движениями я накинула его на голову, ловко заправила концы. Тёмная дымка тюля мягко обрамляла лицо, создавая нужный образ благочестивой скорби. Этот скромный, безупречно правильный вдовий вид был теперь моей лучшей защитой.

— Ну вот, теперь совсем другая стать, — с одобрением выдохнула Агафья.

Двигалась я медленно, действительно чувствуя слабость в ногах. Агафья, как наседка, поддерживала меня под локоть, и эта опора была кстати, я не знала планировки дома.

Мы вышли в коридор. Я медленно обошла второй этаж, запоминая двери: своя спальня, комната Петра (дверь закрыта), светлица-гостиная, комнаты для гостей… Те самые комнаты, что свекровь велела приготовить под себя. Затем мы стали спускаться по широкой, слегка скрипевшей лестнице вниз.

Через мгновение в дом вошёл Степан Кузьмич. Увидев меня на ногах, он резко остановился, и на его суровом лице мелькнуло неподдельное удивление.

— Барыня? Вы-то как?..

— Спасибо, как только уехала Марфа Архиповна, так и полегчало, — не знаю, заметил ли он в моих словах лёгкий сарказм. — Немного расходилась, и, раз мне дана неделя, хочу постепенно с делами ознакомиться. Пустишь в кабинет Петра Алексеевича?

— Госпожа, как не пустить-то, вы же наследница. Пётр Алексеевич наказал вас беречь пуще жизни.

Кабинет мужа Настасьи встретил нас запахом воска, старой кожи и спёртого воздуха.

— Сейчас, голубушка, чайку горяченького принесу, с малинкой, — произнесла Агафья, поправляя ватную душегрейку у меня на плечах. — У Марьюшки на кухне самовар не остывает. Ты тут посиди, не шевелись.

Я отпустила её, велев принести чаю и больше не беспокоить, пока сама не позову.

На полке, меж «Домостроя» и богословских трактатов, мой взгляд уловил два ключевых документа. Первый — толстая, в кожаном переплёте «Ревизская сказка поместья Острожье», исписанная убористым почерком. Я открыла её. Вместо ожидаемых «душ мужска и женска» я увидела сухие колонки: «Тягловых душ мужского полу — 87… Поземельное тягло в казну — 2 р. 40 к. с души… Помещичья доля — 40 к. с рубля…»

Я перечитала. Тягло. Доля. Ни слова о «крепостных». Сердце ёкнуло от невероятной, тихой надежды.

Вторым томом был «Синопсис, или Краткое описание о народе русском» — историческая хроника, отпечатанная на плотной, желтоватой бумаге. Сев в кресло, я открыла её, начала читать и почувствовала, как реальность уходит из-под ног.

Иван Грозный был. царь Фёдор Иоаннович, считавшийся слабым и бездетным (ведь его единственная дочь умерла в колыбели), здесь выжил, но главное – обрёл наследника и продолжил династию под именем Фёдора I. Его сын, царь Иван VI, продолжил реформы. В книге его величали «Государем-Инженером».